Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Грундвиговская анафема в адрес тех, кто не может понять благодатную и решающую силу живого слова по отношению к такому определению, как исторически прошедшее (живое слово умерших), не доказывает ни того, что Грундвиг мыслит, ни того, что противник не мыслит.

Именно магистр Линдберг, у которого хватило соображения довольствоваться тем, чтобы из года в год бить тревогу, именно он сам и придал делу такой поворот. Когда однажды возник спор о том, как правильнее сказать: я верю в христианскую церковь или в то, что она есть, — он сам прибегнул к старым книгам, чтобы показать, когда появился извращенный вариант. Здесь, естественно, ничего другого сделать и нельзя, если только не прибавлять к христианскому вероисповеданию новое отречение, отречение от всякого истинного мышления в отношении ни с чем не сравнимого открытия и абракадабры живого слова. [64]

Таким образом, на этом пути снова начинается аппроксимация, полагаются скобки, и когда они оканчиваются, сказать нельзя, ибо это есть и остается лишь аппроксимированием, а таковое обладает примечательным свойством: оно может продолжаться столько, сколько угодно.

Итак, заслуга теории церкви по отношению к теории Библии состояла в устранении «ушедшего исторического»[65]и превращении исторического в настоящее. Однако эта заслуга сразу же исчезает, как только подступают более точные определения.

Кроме того, остается довольно туманным то, что по случаю было высказано относительно превосходства вероисповедания перед Библией в качестве защитного средства против нападок. То, что Библия — это большая книга, а вероисповедание — лишь несколько положений, является иллюзорным утешением и убедительно лишь для тех людей, которые не замечают, что развернутость мысли не всегда соотносится с пространностью слова. Нападающие нуждаются лишь в том, чтобы переориентировать нападение, т. е. направить его против вероисповедания, и все тогда снова пойдет полным ходом. Если нападающие ради отрицания персоналистичности Святого Духа могут испробовать свои силы в качестве экзегетиков на материале Нового Завета, то они с равным успехом могут обратиться к той дифференции, которую Линдберг вывел в опыте экзегезы в связи с вопросом о том, должно ли в вероисповедании стоять святой дух (den heilige Aand) или Свято-Дух (den Heilig-Aand)[66]. Это лишь пример, ибо само собой разумеется, что по отношению к историческим проблемам невозможно найти такое объективное решение, которое не дало бы просочиться никакому сомнению. Это также свидетельствует о том, что проблема должна ставиться субъективно и что недоразумением является как раз желание объективно застраховаться и тем самым избежать риска, с которым сопряжен выбор страсти и в котором она остается, утверждая свой выбор. Это было бы чудовищной несправедливостью, если бы более позднее поколение могло со спокойной уверенностью, что значит — объективно, войти в христианство и таким образом быть причастным тому, что первое поколение купило ценой крайней опасности для субъективности и, пребывая в той же опасности, обретало на протяжении всей жизни.

Если кто-то говорит, что короткое высказывание легче удерживать и труднее подвергать нападению, то он нечто замалчивает, а именно: как много мыслей содержится в этих коротких высказываниях. В этой связи кто-то другой с тем же правом мог бы сказать, что более развернутое исполнение (если, как in casu, и то и другое принадлежит одному и тому же, здесь — апостолам) яснее и, таким образом, его легче удерживать и труднее подвергать нападению. Однако все, что говорится в этом направлении, pro et contra, — снова лишь скепсис аппроксимации.

Теорию церкви достаточно расхваливали за ее объективность — слово, которое в настоящее время выступает как почетное заявление и которым мыслители и пророки полагают сказать друг другу нечто великое. Жалко только, что там, где следовало бы быть объективным, в строгой науке, там редко бывают таковыми, потому что ученый, вооруженный подобающей аутопсией, — это большая редкость. По отношению же к христианству это, напротив, является в высшей степени несчастливой категорией, и тот, кто кроме объективного христианства ничем другим не располагает, является ео ipso язычником, потому что христианство — это как раз вопрос духа, субъективности и внутренности. Я не собираюсь отрицать, что теория церкви носит ныне объективный характер, напротив, я хочу показать это следующим образом. Если я связываю с ней индивидуума, который бесконечно страстно заинтересован в своем блаженстве, таким образом, что он на ней будет основывать свое блаженство, то он становится комичен. Он становится комичен не потому, что, пребывая в страсти, бесконечно заинтересован, — это-то является как раз благом в нем, — но он становится комичен потому, что объективность и его заинтересованность разнородны. Если исторический аспект вероисповедания (что оно идет от апостолов и т. д.) должен быть чем-то решающим, то следует бесконечно акцентировать любую мелочь, и в таком случае решающее может быть достигнуто только approximando, — индивидуум тогда оказывается в противоречивом положении: он привязывает — это значит: хочет привязать — к этому свое вечное блаженство и не в состоянии дойти до этого, потому что аппроксимация никогда не заканчивается, из чего опять же следует, что он во веки веков не придет к тому, чтобы привязать к ней свое вечное блаженство, и не только его, но также и нечто менее страстное. Если бы только прямо согласились на то, чтобы использовать вероисповедание вместо Писания, тогда появились бы феномены, совершенно аналогичные зелотизму озабоченной библейской экзегезы. Индивидуум трагичен из-за своей страсти и комичен из-за того, что бросает ее на аппроксимацию. — Если кто-то желает сделать акцент на таинстве крещения и основать свое вечное блаженство на том факте, что он был крещен, то он снова становится комичным; не потому, что комична бесконечно заинтересованная страсть (очень далеко от этого, она-то как раз достойна уважения), а потому, что предмет — это только предмет аппроксимации. Все мы живем со спокойной уверенностью в том, что мы — крещеные, однако если крещение должно быть чем-то решающим, бесконечно решающим для моего вечного блаженства, тогда я — и, значит, каждый, кто не был объективно осчастливлен и не отложил страсть как детскую шалость (а у такого ведь нет вечного блаженства, которое ему надо было бы обосновывать, так что он легко может основать его на чем-то малом), — должен просить о достоверности. Ах, несчастье в том, что по отношению к историческому факту я могу получить лишь аппроксимацию. Мне сказал это мой отец, это стоит в церковной книге, у меня есть свидетельство [67] и т. д. О да, я успокоен. Однако пусть у человека будет достаточно страсти, чтобы постичь значение своего вечного