Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

предмет, незначительнее именно в силу того, что все им владеют, тем больший конфуз вызывает такое признание. Это и есть, собственно, современная категория, определяющая озабоченность тем, что ты не христианин: конфуз. — Ergo, это данность, что все мы — христиане.

Но спекуляция, возможно, скажет: «Это популярные и ограниченные рассуждения, которые могут предложить семинаристы и философы-популяризаторы; спекуляция не имеет с этим ничего общего». Какой это ужас — не быть допущенным к высокородной мудрости спекуляции! Однако мне кажется удивительным, что о спекуляции постоянно говорят и говорят, как если бы она была каким-то человеком или некий человек был спекуляцией. Спекуляция делает все, она сомневается во всем и т. д.; спекулянт же, напротив, становится слишком объективным, чтобы говорить о самом себе, поэтому он не говорит, что это он сомневается во всем, а говорит, что спекуляция делает это и что он говорит это о спекуляции, большего он не скажет — в случае приватного иска. Не должны ли мы сойтись на том, что все мы люди! Сократ, как известно, говорил, что если признаешь игру на флейте, то должен признать и флейтиста[75]; следовательно, если признаешь спекуляцию, то должен признать и спекулянта или спекулянтов. «Итак, драгоценный человек, высокочтимый г-н спекулянт, смею ли я все же приблизиться к Вам с субъективным обращением: о, дорогой! Как Вы рассматриваете христианство, т. е. Вы христианин или нет? Вопрос не в том, идете ли Вы дальше, но в том, являетесь ли Вы таковым; ведь пойти дальше по отношению к христианству должно было бы означать для спекулянта прекратить быть тем, чем он был, — настоящий трюк а lа Мюнхгаузен, трюк, который наверняка возможен для спекуляции, ибо эта неслыханная сила для мена непостижима, но, пожалуй, все-таки невозможен для спекулянта qua человека».

Итак, спекулянт (если он не такой же объективный, как жена того служащего) желает рассматривать христианство. Ему безразлично, принимает его кто-нибудь или нет; подобную озабоченность демонстрируют семинаристы и дилетанты — и еще, пожалуй, все-таки действительные христиане, которым никоим образом не безразлично, являются они христианами или нет. Он рассматривает христианство для того, чтобы пронизать его своей спекулятивной мыслью, да, настоящей спекулятивной мыслью. Предположим, что все это предприятие является химерой, предположим, что его невозможно осуществить, предположим, что христианство — это как раз субъективность, интериоризация, предположим, следовательно, что только два класса людей могут что-то знать о нем: те, которые с бесконечной страстью заинтересованы в своем вечном блаженстве и, веруя, надеются на него, полагаясь на свое отношение к христианству, т. е. на свою веру; и те, которые с противоположной страстью (однако, со страстью) отвергают его, — счастливые и несчастные влюбленные. Итак, предположим, что объективное безразличие совершенно ничего не в состоянии познать. Равное может быть понято только равным, и старое изречение: Quicquid cognoscitur, per modum cognoscentis cognoscitur — все-таки должно быть дополнено тем, что есть также модус, в котором познающий совершенно ничего не познает или его познание становится фантазией. В случае с наблюдением, при котором важно, чтобы наблюдатель находился в определенном состоянии, имеет ведь силу то правило, что если он не находится в этом состоянии, то он совершенно ничего не познает. Он может, конечно, обмануть кого-то, сказав, что он находится в этом состоянии, хотя это и не так; однако если дело сложится так удачно, что он сам скажет, что не находится в нужном состоянии, то он никого не обманет. Если христианство — это по сути своей нечто объективное, то наблюдателю нужно быть объективным; но если христианство — это по сути своей субъективность, то объективность наблюдателя будет ошибкой. По отношению ко всякому познанию, предметом которого является внутренность самой субъективности, имеет силу то, что познающий должен находиться в этом состоянии. А выражением крайнего напряжения субъективности является бесконечный страстный интерес к своему вечному блаженству. Уже когда мы имеем в виду земную любовь, наблюдатель должен все-таки проникнуть во внутренность любви. Однако интерес здесь не так велик, ибо всякая любовь иллюзорна и именно поэтому она имеет своего рода объективную сторону, которая обнаруживается в том, что об определенном опыте можно еще раз услышать из вторых рук. Если же любовь пронизывается отношением к Богу, то несовершенная иллюзия, кажимость объективности, исчезает, остается позади, и теперь, совершенно определенно, тот, кто не находится в этом состоянии, при всех своих рассмотрениях совершенно ничего не познает. Состояние бесконечного страстного интереса к своему вечному блаженству составляет предельное напряжение субъективности, ту крайнюю точку, где не то чтобы нет никакого объекта (несовершенная и недиалектичная дистинкция), но где Бог негативно присутствует в субъективности, которая в этом своем интересе является формой вечного блаженства.

Спекулянт рассматривает христианство как исторический феномен. Но если предположить, что христианство вовсе не является таковым. «Какая глупость, — я слышу, кто-то говорит. — Какая невообразимая погоня за оригинальностью — сказать нечто подобное как раз в то время, когда спекуляция постигла необходимость исторического». Да, что только не в силах постичь спекуляция; потому что если бы спекулянт сказал, что он постиг необходимость исторического феномена, то я бы все-таки попросил его на одно мгновение обратиться к тем сомнениям, которые в развернутом виде изложены в интермедии между главами 4 и 5 Крох. Таким образом, я и в дальнейшем буду отсылать к этой маленькой части, поскольку хотел бы положить ее в основание последующих диалектических размышлений, если только мне выпадет счастье иметь дело с каким-нибудь спекулянтом, с человеком, ибо пускаться в разбирательство со спекуляцией я не рискнул бы. А теперь эта невообразимая погоня за оригинальностью! Давайте приведем аналогию. Возьмем супружескую пару; смотрите, их брак ясно пропечатывается вовне, это образует феномен в существовании (по меньшей мере точно так же, как христианство всемирно-исторически пропечатало всю жизнь), однако их супружеская любовь не является историческим феноменом; феноменальное — это нечто незначимое, оно имеет значение только для супругов благодаря их любви, но если смотреть иначе (т. е. объективно), то феноменальное — это обман. Точно так же с христианством. Разве это так оригинально? Что же касается гегелевского тезиса о том, что внешнее есть внутреннее, а внутреннее есть внешнее, вот это в самом деле крайне оригинально. Однако было бы еще оригинальнее, если бы гегелевская аксиома оказалась предметом восхищения не только у современности, но и обрела бы силу обратного воздействия, чтобы задним ходом упразднить различие между видимой и невидимой церковью. Невидимая церковь — это не исторический феномен, и как таковая она совершенно не может быть рассмотрена объективно, ибо она есть только в субъективности. Ах, с моей оригинальностью дело обстоит весьма посредственно: несмотря на всю погоню за нею, каковую