Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Поэтому данный аргумент может обсуждаться только риторически [71] [72] Истинное красноречие ныне определенно является редкостью, истинное красноречие, пожалуй, еще подумало бы о том, использовать ли этот аргумент: возможно, этим объясняется тот факт, что его можно так часто услышать. Максимум, чего хочет данный аргумент, — это не диалектизировать (потому что только халтурщики начинают таким образом и только после хватаются за риторическое), а импонировать. Оратор изолирует созерцающего или сомневающегося субъекта от всякой связи с другими и ставит бедного грешника перед бесчисленными поколениями, миллионами и миллионами, говоря ему: рискнешь ли ты теперь иметь дерзость отрицать истину, рискнешь ли ты вообразить себе, что ты обладаешь истиной, а восемнадцать столетий, бесчисленные поколения, миллионы и миллионы прозябали в заблуждении; рискнешь ли ты, один, жалкий человек, обречь на погибель эти миллионы миллионов, да, целое человечество; смотри, они встают из могил, смотри, они как бы проходят перед моим мысленным взором, поколение за поколением, все те верующие, которые обрели покой в истине христианства и чей взгляд осуждает тебя, тебя, ты, дерзкий бунтарь, до тех пор пока производимое Судом разделение не помешает тебе видеть их, поскольку ты как слишком легкомысленный остаешься запертым снаружи во мраке, далеко от того вечного блаженства и т. д. Позади этого невообразимого боевого порядка (миллионов и миллионов) трусливый оратор временами все-таки вздрагивает, пуская в ход свой аргумент, потому что он чует, что во всем его поведении есть какое-то противоречие.

Между тем грешнику он не приносит никакого вреда. Подобный риторический поток, низвергающийся с высоты восемнадцати столетий, действует весьма оживляюще. Оратор даже приносит пользу, хотя, пожалуй, и в другом смысле, нежели он сам полагает: он приносит пользу тем, что выделяет субъекта по отношению ко всем другим людям — ах, это большая заслуга, ибо лишь некоторые люди в состоянии сделать это совершенно самостоятельно, тогда как опробывание этой позиции является абсолютным условием вступления в христианство. Восемнадцать столетий должны быть как раз ужасом. Как доказательство pro они в мгновение решения для единичного субъекта равны нулю, но как ужас contra они в высшей степени превосходны. Вопрос лишь в том, удастся ли ритору заполучить грешника под свой низвергающийся поток; он обходится с ним несправедливо, поскольку грешник ведь и не высказывает и не отрицает истину христианства, но единственно лишь пребывает в раздумье по поводу своего отношения к христианству. Подобно тому как исландец в известном рассказе сказал королю: это слишком много, Ваше Величество, — так и грешник мог бы сказать: это слишком много, Ваше Преподобие, к чему все эти миллионы, миллионы и миллионы; чувствуешь себя настолько сбитым с толку, что ни туда и ни сюда, ничего не понять. Как было замечено выше, само христианство придает невероятное значение единичному субъекту; оно желает иметь дело только с ним и еще раз с ним, с ним одним, и это значит — с каждым по отдельности. Поскольку желание заманить единичного индивидуума в христианство или загнать его туда страхом не является христианским использованием восемнадцати столетий, он туда все-таки не вступает. А ежели он туда вступает, то вступает в любом случае, будут ли восемнадцать столетий за него или против него.

Здесь было выявлено то, что довольно часто подчеркивалось в Крохах: нет никакого прямого или непосредственного перехода к христианству, и поэтому все, кто именно таким образом хотят риторически подвигнуть кого-то на христианство или даже поркой помочь ему в этом, все они — обманщики, — нет, они не ведают, что творят[73].

Глава 2. Спекулятивное рассмотрение

Спекулятивное рассмотрение постигает христианство как исторический феномен, поэтому вопрос о его истине предполагает, что оно должно быть так пронизано мыслью, чтобы само христианство, в конце концов, было вечной мыслью.

У спекулирующего рассмотрения есть хорошее свойство: оно не имеет никаких предпосылок. Оно исходит из ничто, принимает ничто как данное, начинает не «bittweise»[74]. Здесь, следовательно, можно быть уверенным, что не натолкнешься на такие предпосылки, как в предшествующем случае.

Однако одно все же предполагается как нечто данное: христианство. Предполагается, что все мы христиане. Ах, ах, ах, спекуляция слишком любезна. Да, как удивителен мир! Когда-то было опасно для жизни признать, что ты — христианин, теперь же подозрительно — сомневаться в этом. В особенности если сомнение не означает, что целью является упразднение христианства, потому что в этом последнем случае еще можно услышать слова сомнения. Нет, если бы человек просто и наивно сказал, что он беспокоится относительно самого себя, что это не вполне верно в случае с ним — называться христианином, то его не стали бы преследовать и не казнили, однако на него смотрели бы сердито и говорили: какая, право, досада с этим человеком, он делает шум из ничего, почему он не может быть как все мы, остальные, являющиеся христианами; это прямо как с Ф. Ф., который не может ходить в шляпе, как все остальные, но непременно должен выделяться. Был бы он женат, его жена сказала бы ему: «Дорогой муженек, как только тебе такое приходит в голову? Ты не должен быть христианином? Ты ведь датчанин; разве не стоит в учебнике географии, что в Дании главенствующей является лютеранско-христианская религия? Поскольку ты не иудей и не мусульманин, кем же ты тогда должен быть? Уже 10 000 лет как вытеснено язычество, и посему я знаю, что ты не язычник. Разве ты не хороший служащий, исправно выполняющий свою работу в конторе, или ты не верный подданный в христианском, в лютеранско-христианском государстве, — значит, ты все-таки христианин». Посмотрите только, мы все стали такими объективными, что даже жена служащего выстраивает аргументы, переходя от общего — государства, общественной идеи, науки географии — к единичному. В известной степени это само собой разумеется, что единичный индивидуум является христианином, имеет веру и т. д., так что устраивать шум по этому поводу — щегольство или пустые фантазии. Поскольку всегда неприятно признавать, что ты не обладаешь чем-то таким, чем по единодушному и не требующему дополнительных обоснований признанию обладают все, чем-то таким, что в полной мере обретает некое особое значение только в том случае, если кто-то оказывается настолько глуп, что выдает свой изъян, то нет ничего удивительного в том, что никто этого не признает. В отношении того, что предполагает определенную законченность и тому подобное, такое признание сделать намного легче, однако чем незначительнее