Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Вторая часть. Субъективная проблема. Отношение субъекта к истине христианства, или Становление христианином

Первый раздел. Кое-что по поводу Лессинга

Глава 1. Выражение благодарности Лессингу

Если бедный частный[79] мыслитель, спекулятивный мечтатель, который, подобно жалкому постояльцу, занимал чердак на самом верху огромного здания, оставаясь там в своей маленькой каморке в плену у того, что казалось ему трудными мыслями, если он, хотя и не будучи в состоянии обнаружить и точнее понять, каким именно образом, однако же испытывая глубокое подозрение, что где-то в самых основаниях должна быть ошибка, если он, сколь бы часто ни выглядывал из своего чердачного окна, с дрожью отмечал удвоенные усилия по украшению и расширению здания, так что после увиденного и после дрожи он испытывал упадок сил и чувствовал себя, словно паук, который со времени последней уборки влачит в своем укромном углу жалкое существование, со страхом отмечая в воздухе приближение грозы; если он всякий раз, как начинал высказывать кому-то свое сомнение, видел, что его способ выражения в силу своего отличия от общепринятого облачения мыслей рассматривается как непристойная и бросающаяся в глаза одежда неудачливого субъекта, — если бы, говорю я, такой частный мыслитель и спекулятивный мечтатель неожиданно познакомился с каким-то человеком, чья известность хотя, пожалуй, и не служила бы ему прямой порукой правильности мысли этого человека (так как бедный постоялец не был бы настолько объективным, чтобы без всяких околичностей делать заключение «задом наперед»: от знаменитости к истине), однако означала бы для покинутого, что счастье улыбнулось ему, обнаружившему, что встреченная им знаменитость коснулась одной или двух трудных мыслей из тех, что не отпускали его, — ах, какая была бы радость, какой праздник на маленьком чердаке, если бы этот бедный постоялец нашел себе утешение в славной памяти о знаменитости, в то время как его мыслительная работа достигла бы прямоты, а трудность обрела свои внятные очертания и возникла надежда — надежда на то, чтобы понять самого себя, что значит, в первую очередь, понять трудность и затем, возможно, даже преодолеть ее! Это касается как раз того понимания трудностей, которое дьяк Пер[80] по ошибке хотел ввести в порядок духовного продвижения: сначала дьяк... — это значит: сначала понять трудность, а затем всегда можно будет перейти к тому, чтобы объяснить ее — если сможешь.

Теперь же, и в шутку и всерьез: прости, знаменитый Лессинг, это выражение мечтательной благодарности, прости ее шутливую форму! Это выражение, конечно, соблюдает дистанцию приличия и лишено какой-либо навязчивости, оно проходит без всемирно-исторического рева, без систематического насилия и носит чисто личный характер; если оно и неистинно, то потому, что оно слишком мечтательно, что все-таки возмещается шуткой. А таковая имеет глубокое основание еще и в обратнопропорциональном отношении между тем, кто, экспериментируя, дает ход сомнению, не объясняя, для чего он это делает, и тем, кто, экспериментируя, пытается дать выступить религиозному во всем его сверхъестественном величии, не объясняя, для чего он это делает.

Это выражение благодарности не касается того, от чего вообще чаше всего и, пожалуй, с полным на то правом, что я признаю, приходили в восхищение у Лессинга. Я не считаю, что такого рода восхищение было бы оправдано с моей стороны. Это выражение благодарности не затрагивает Лессинга в качестве ученого, не затрагивает того, что привлекает меня как остроумный миф — что он был библиотекарем; не затрагивает того, что привлекает меня как эпиграмма — что он был душой библиотеки, что он с почти вездесущей аутопсией являлся носителем громадных познаний, гигантского аппарата, находясь во власти проницательности мысли, послушный указаниям духа, предназначенный к тому, чтобы служить идее. Это выражение благодарности не затрагивает Лессинга как поэта, не затрагивает его мастерства в конструировании драматических предложений, не затрагивает его психологической власти, способной к поэтическому выявлению, не затрагивает, пожалуй, и его совершенно превосходных реплик, которые вместе с развитием разговора движутся легко и непринужденно по извилистой линии диалога, хотя и будучи обремененными мыслью. Это выражение благодарности не затрагивает Лессинга как эстетика, не затрагивает той демаркационной линии, которая, согласно его распоряжению, решительно отличающемуся от распоряжения Папы[81], проводится между поэзией и живописью[82], не затрагивает того богатства эстетического созерцания, которого продолжает хватать еще и на наше время. Оно не затрагивает Лессинга как мудрого человека, не затрагивает той остроумной мудрости, которая скромно пряталась в простое платье басни. Нет, оно затрагивает нечто такое, что не допускает прямого восхищения в свой адрес, не поддается тому, чтобы посредством восхищения вступить в непосредственное отношение с ним, ибо заслуга в том и состоит, чтобы воспрепятствовать этому: речь идет о том, что в религиозном смысле он замкнулся в изоляции субъективности, что в религиозном отношении он не давал себя одурачить и заставить стать всемирно-историческим или систематическим, но понимал — и умел твердо фиксировать, — что религиозное касается только его одного, Лессинга, точно так же, как оно касается каждого человека, понимал, что в этом отношении он бесконечным образом имеет дело с Богом, но ничего, ничего не имеет напрямую с каким-либо человеком. Видите, это и является предметом благодарности, если только определенно известно, что все так и обстоит с Лессингом, если... И если бы это было известно, Лессинг с полным правом мог бы сказать: не за что благодарить. Если бы только это было известно! Напрасно я стал бы штурмовать его своим убедительным восхищением, напрасно стал бы упрашивать, угрожать, упорствовать — он постиг именно ту Архимедову точку религиозности, благодаря которой хотя и невозможно перевернуть весь мир, однако требуется вся мировая сила для того, чтобы открыть ее, если только разделяют предпосылки Лессинга. Если бы это было так! — А теперь его результат! Принял ли он христианство, отверг ли он христианство, защищал ли он христианство, нападал ли он на христианство — так чтобы и я мог принять то же самое мнение, испытывая доверие к нему, обладавшему достаточной поэтической фантазией, чтобы в любое мгновение стать современником того события, которое произошло 1812 лет назад, и сделать это настолько просто, что всякая историческая иллюзия, всякая идущая вспять объективная фальсификация была бы предотвращена. Да, возьмите-ка Лессинга в этом вопросе. Нет, он также обладал в достаточной мере скептической атараксией и религиозным чувством, чтобы отметить категорию религиозного. Если кто-нибудь хочет это отрицать, то я требую приступить к баллотировке. Итак, что же его результат! Удивительный Лессинг! У него нет ничего, ничего,