Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

я все-таки не осознаю, я говорю только то, что знает каждый школьник, даже если он и не знает, как изложить это со всей ясностью, — и в этом, кстати, школьник совпадает с великими спекулянтами, разве что школьник еще слишком незрелый, а спекулянт — слишком перезрелый.

Здесь не отрицается, что спекулятивное рассмотрение объективно, напротив, я лишь хочу еще раз показать это, попытавшись снова установить отношение между спекулятивным рассмотрением и субъективностью, которая с бесконечной страстью озабочена своим вечным блаженством, благодаря чему как раз и становится очевидным, что спекулятивное рассмотрение объективно: поскольку субъект становится комичным. Он комичен не потому, что бесконечно заинтересован (наоборот, комичен как раз тот, кто, не будучи бесконечно страстно заинтересован, хочет внушить людям, что он заинтересован в своем вечном блаженстве), нет, комическое заключается в расхождении с объективным.

Если спекулянт является одновременно верующим (что и утверждается), то он уже давно должен был бы понять, что спекуляция никогда не сможет обрести для него такое же значение, как вера. Именно как верующий он бесконечно заинтересован в своем вечном блаженстве и, веруя, убежден в нем (NВ: только таким образом верующий и может быть в этом убежден, т. е. не раз и навсегда, но ежедневно с бесконечным личным страстным интересом обретая достоверный дух веры); и он не основывает вечное блаженство на своей спекуляции, скорее, он с подозрением обходит спекуляцию, чтобы она не выманила его обманом из достоверности веры (которая в каждый момент несет в себе бесконечную диалектику недостоверности) в безразличное объективное знание. Простое диалектическое понимание показывает, что дело обстоит именно таким образом. Поэтому если спекулянт говорит, что строит свое вечное блаженство на спекуляции, то он комичным образом сам себе противоречит, потому что спекуляция в своей объективности как раз совершенно безразлична к чьему бы то ни было — его ли, моему или вашему — вечному блаженству, тогда как вечное блаженство находит себе место как раз в обретаемой посредством крайнего напряжения вычитающей[76] самоуверенности субъективности. К тому же он лжет, рассчитывая выдать себя за верующего.

Или же спекулянт не является верующим. Спекулянт, коль скоро он совершенно не спрашивает о своем вечном блаженстве, естественно, не является комичным, потому что комическое выступает только в том случае, когда бесконечно страстно заинтересованная субъективность намеревается установить связь между своим блаженством и спекуляцией. Спекулянт, напротив, не выдвигает проблему, о которой мы говорим, потому что как спекулянт он становится как раз слишком объективным, чтобы заботиться о своем вечном блаженстве. Одно только слово — на тот случай, если кто-то не понимает какие-то из моих высказываний, — так вот, чтобы было ясно: это именно он не хочет понимать меня, моей же вины в этом нет. Честь и хвала спекуляции, хвала каждому, кто воистину занимается ею. Отрицать ценность спекуляции (даже если можно было бы пожелать, чтобы менялы были изгнаны со двора и т. д. как осквернители[77]) означало бы, с моей точки зрения, проституировать самого себя, и было бы крайне глупо со стороны того, кто большую часть своей жизни по мере сил и возможностей посвятил тему, чтобы служить ей, и особенно глупо со стороны того, кто восхищается греками. Ибо он должен все-таки знать, что Аристотель, обсуждая, что такое счастье, наивысшее блаженство видел в том, чтобы мыслить, напоминая, что счастливое времяпрепровождение вечного бога заключается в мышлении[78]. Кроме того, у него должно быть представление о неустрашимом энтузиазме ученого, о его выдержке на службе у идеи — представление и почтительное отношение к этому. Однако для спекулирующего вопрос о его личном вечном блаженстве совершенно не может возникнуть, поскольку его задача в том как раз и состоит, чтобы все больше и больше уходить прочь от самого себя и становиться объективным, исчезая, таким образом, для самого себя и становясь созерцающей силой спекуляции. Я очень хорошо разбираюсь в такого рода вещах. Однако, обратите внимание, блаженные боги, выступающие как великий прообраз спекулянта, совершенно не были озабочены своим вечным блаженством. Вот почему эта проблема совсем не появляется в язычестве. Но рассматривать христианство таким же образом значит лишь запутывать дело. Поскольку человек — это синтез временного и вечного, блаженство спекуляции, которым может обладать спекулянт, будет иллюзией, ибо он, пребывая во времени, желает быть только вечным. В этом — неистина спекулянта. Поэтому выше такого блаженства будет страстный бесконечный интерес к своему личному вечному блаженству. Он выше именно потому, что истиннее, так как со всей определенностью выражает синтез.

При таком понимании (а в известном смысле даже и не требовалось бы объяснять, является ли бесконечный интерес к своему вечному блаженству чем-то более высоким, поскольку главное заключается в том, что это становится предметом вопрошания) комическое легко обнаруживается в имеющемся здесь противоречии. Субъект бесконечно страстно заинтересован в своем вечном блаженстве, и ему теперь должна быть оказана помощь посредством спекуляции, это значит — посредством того, что он сам будет спекулировать. Однако, для того чтобы спекулировать, он должен идти как раз противоположным путем, отказаться от самого себя и потерять себя в объективности, исчезнуть для самого себя. Эта неоднородность будет всецело препятствовать ему в том, чтобы начать спекулировать, и комически отзываться по поводу каждого заверения в том, что на этом пути было нечто достигнуто. Это абсолютно то же самое, только с противоположной стороны, что было сказано ранее об отношении наблюдателя к христианству. Объективно христианство невозможно было наблюдать именно потому, что оно хочет довести субъективность до ее крайней точки; таким образом, если субъективность занимает правильную установку, она не может привязывать свое вечное блаженство к спекуляции. Это противоречие между бесконечно страстно заинтересованным субъектом и спекуляцией, если таковая должна ему помочь, я позволю себе прояснить посредством следующего наглядного образа. Когда собираешься пилить, все зависит от того, чтобы не давить слишком сильно на пилу: чем легче рука пилящего, тем лучше идет пила. Если кто-то будет давить на пилу изо всех своих сил, он вообще не начнет пилить. То же самое имеет силу и для спекулирующего, чтобы с легкостью сделаться объективным; но тот, кто бесконечно страстно заинтересован в своем вечном блаженстве, делается настолько субъективно тяжелым, насколько это вообще возможно. Именно поэтому для него и становится невозможным обращение к спекулированию. Зато если христианство требует теперь от единичного субъекта этот бесконечный интерес (что принимается нами, так как вокруг этого и вращается проблема), то легко видно, что он не может найти в спекуляции того, что ищет. — Это можно выразить и таким образом, что спекуляция совершенно не позволяет выступить проблеме и что