Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

здесь нет и следа какого-либо результата; воистину, ни исповедник, взявшийся хранить вверенную ему тайну, ни девушка, обещавшая молчать самой себе и своему возлюбленному и обретшая бессмертие благодаря тому, что сдержала свое обещание, ни человек, который любые объяснения уносит с собой в могилу, — никто не мог бы вести себя более осмотрительно, нежели Лессинг при выполнении еще более трудной задачи: при этом еще и говорить. Даже сам Сатана как третья сторона не может сказать ничего определенного. Что же касается Бога, то он никогда не может стать третьей стороной там, где он соприсутствует в религиозном, — это и есть как раз тайна религиозного.

В чем мир, по всей видимости, всегда испытывал недостаток, так это в том, что можно было бы назвать подлинными индивидуальностями, решившимися субъективностями, теми, кто прошли через искусную рефлексию, самостоятельно мыслящими, каковые отличаются от галдящих и поучающих. Чем более объективными становятся мир и субъективности, тем труднее оборачивается дело с религиозными категориями, которые находят себе место как раз в субъективности, почему и желание быть всемирно-историческим, научным, объективным по отношению к религиозному является не чем иным, как иррелигиозным преувеличением. И все же я привел Лессинга не с той целью, чтобы заполучить кого-то, на кого можно было бы ссылаться, — ибо уже само желание быть достаточно субъективным для того, чтобы можно было обратиться к другой субъективности, есть попытка стать объективным, первый шаг к тому, чтобы получить большинство голосов в свою пользу и превратить свое отношение к Богу в спекулятивное предприятие, базирующееся на вероятности, компаньонстве и паевых акционерах.

Однако, что касается подлинного становления субъективным, то здесь все опять зависит от того, в какие рефлексивные предпосылки должен проникнуть субъект, какой гнет объективности он должен сбросить с себя, какое бесконечное представление есть у него о том, что означает такой поворот, о его ответственности и discrimen. Даже если теперь в этом рассмотрении и содержится требование, делающее число индивидуальностей, между которыми можно было бы выбирать, очень малым, то дело снова обстоит таким образом, что даже если мне кажется, что Лессинг был бы в этом смысле единственным, все же не поэтому я обратился к нему (о, кто осмелился бы на это, кто осмелился бы вступить в непосредственное отношение с ним, да, тому была бы оказана помощь!) и вывел его вперед. Мне также приходит в голову, что подобное было бы по сути своей чем-то сомнительным, что, прибегая к помощи такого обращения, я бы тем самым противоречил себе и все аннулировал. Если субъективность не проработала и не выработала сама себя из объективности, то любое обращение к другой индивидуальности будет сплошным недоразумением, а ежели она провела такую работу, то субъективное будет разбираться в своем собственном продвижении и в тех диалектических предпосылках, в соответствии с которыми оно обладает религиозной экзистенцией. Ход развития религиозной субъективности обладает как раз тем примечательным свойством, что путь возникает для единичного индивидуума и за ним закрывается. Почему бы и Богу не знать, как держать себя в цене! Повсюду, где можно увидеть нечто исключительно необычное и ценное, везде толкотня и давка, однако владелец осмотрительно устраивает все таким образом, что входить можно только по одному — толкотня, масса, толпа, всемирно-историческое скопление народа остаются снаружи. А Бог владеет, пожалуй, самой большой драгоценностью; однако же он знает, как обезопасить себя совершенно иным образом, нежели весь земной надзор, знает, как совершенно иначе воспрепятствовать тому, чтобы кто-либо всемирно-исторически, объективно, научно проскользнул вовнутрь, воспользовавшись толкотней. И тот, кто постигает это, будет, очевидно, выражать предположительно то же самое всем своим поведением, хотя при этом один и тот же способ поведения у одного может быть дерзостью, а у другого — религиозным мужеством, без всяких шансов на объективное установление этого вопроса. Совершил ли Лессинг великое деяние, пришел ли он, смиряясь перед божественным и любя человеческое, на помощь Богу, выражая в отношении к другим людям свое богоотношение, причем так, чтобы при этом не возникала бессмыслица такого рода, как будто у него была связь с Богом, а другой человек вступал в богоотношение только через него, — кто знает это с определенностью? Если бы я знал это с определенностью, я мог бы сослаться на него, а если бы я мог сослаться на него и имел бы на это полное право, тогда Лессинг определенно не совершал бы этого.

Нынче Лессинг — это, конечно же, уже давно пройденный этап, исчезнувшая маленькая станция на систематической железной дороге всемирной истории; находить у него укрытие — значит выносить самому себе приговор, давать право каждому современнику на объективное суждение о тебе, что ты не в состоянии следовать вместе со временем, которое движется по железной дороге, — и все искусство, следовательно, состоит в том, чтобы впрыгнуть в самый первый, самый лучший вагон и отдаться всемирно-историческому бегу; вспомнить о нем — это отчаянное дело, ибо тогда совершенно определенно с тобой покончено и ты остался далеко-далеко позади; если же Лессинг уже сказал нечто из того, что хотел сказать ты, тогда одно из двух: или сказанное Лессингом было истиной (и тогда было бы весьма странно направиться по железной дороге прочь оттуда), или же просто не нашлось времени на то, чтобы понять Лессинга, который с присущей ему гениальностью всегда знал, как уклониться, со всем своим диалектическим знанием и содержащейся в нем субъективностью, от любого спешного перевода на предъявителя. Однако, видите ли, если люди так уж ополчились против подобной несправедливости и соблазна, то остается еще наихудшее: предположить, что Лессинг обманул кого-то. Нет, все-таки этот Лессинг был эгоистом! В религиозном отношении у него всегда было нечто для самого себя, нечто, о чем он хотя и говорил, однако же весьма хитроумно, нечто, что невозможно прямо отбарабанить вслед за репетиторами, что, постоянно меняя форму, всегда остается одним и тем же, что не может быть по стереотипу передано и внесено в систематическую формулярную книгу, но что снова и снова, видоизменяя, излагает гимнастически гибкий диалектик, — то же самое и все-таки не то же самое. Это было, в сущности, очень нехорошо со стороны Лессинга, что в ходе диалектического процесса он постоянно изменял буквы, — подобным же образом математик приводит в замешательство ученика, который не видит доказательство в математическом смысле, но довольствуется самым поверхностным знакомством, предполагающим, что он лишь немного читает по буквам. Лессингу должно быть стыдно, что он привел в смущение тех, кто бесконечно желал принести клятву iп verba magistri, что с ним они никогда не смогли бы вступить в единственное