Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

естественное для них отношение — присягающее; что сам он не сказал прямо: «я нападаю на христианство», — чтобы присягающие могли сказать: «мы клянемся»; что он не сказал прямо: «я буду защищать христианство», — чтобы присягающие могли сказать: «мы клянемся». С его стороны это было не что иное, как злоупотребление диалектическим искусством, когда он непременно должен был спровоцировать их на ложную клятву (а ведь они обязательно должны были дать клятву): отчасти, когда они клялись, что сказанное им теперь было тем же самым, что он сказал прежде, поскольку форма и облачение были одни и те же; отчасти, когда они клялись, что сказанное им теперь — не то же самое, поскольку форма и облачение изменились, — точно как тот путешественник, который под присягой опознал в невиновном человеке своего грабителя, а самого грабителя не узнал, потому что узнал только парик, и посему, если бы был мудрым, должен был лишь поклясться, что узнал парик. Нет, Лессинг не был серьезным человеком, все его представление лишено серьезности и той истинной достоверности, которая приносит удовлетворение другим, тем, кто думает задним числом, хотя и без последующего обдумывания. И теперь его стиль! Этот полемический тон, для которого шутка оказывается абсолютно своевременной в любое мгновение, даже в период брожения, так как согласно старой газете, которую я нашел, тогда, точно так же как и сейчас, имел место период брожения, равного которому мир еще никогда не видел. Такая стилистическая беспечность, которая доводит подобие до мельчайших деталей, как если бы само это представление имело ценность, как если бы царили тишина и покой, и это несмотря на то что, по всей видимости, парень из типографии и всемирная история, да все человечество ждали, что он должен закончить. Такая научная никчемность, которая не повинуется нормативу параграфа. Такая смесь шутки и серьезности, которая делает невозможным для третьего лица знать с определенностью, что есть что, — это стало бы возможным, только если бы этот третий человек узнал об этом через самого себя. Такая хитрость, которая, вполне вероятно, иногда даже делает ложный акцент на безразличном, чтобы знающий именно таким образом мог лучше схватить диалектически решающее, а еретик не получил ничего, с чем он мог бы носиться впоследствии. Такой способ представления, который всецело принадлежит его индивидуальности, каковая бодро и радостно прокладывает себе собственный путь и не выдыхается в мозаике ключевых слов, авторизованных стилях и современных оборотах, под прикрытием кавычек выдающих, что пишущий следовал в ногу со временем, тогда как Лессинг sub rosa признавался кому-то, что он следует в ногу с мыслью. Такая ловкость, с какой он, подразнивая, использовал свое собственное Я, почти как Сократ, сопротивляясь всякому компанейству, или, точнее, застраховывая себя от него, если дело касалось отношения к истине, где главное как раз — быть одному, не желая, триумфа ради, иметь рядом с собой других людей, ибо здесь невозможно достичь триумфа, будь это даже такая шутка бесконечности — быть ничем перед Богом, не желая иметь вокруг себя других людей в такой опасной для жизни ситуации, как мышление в одиночестве, поскольку именно оно и составляет путь. Неужели все это серьезно? Это серьезно, что он по сути действует один против всех, даже если и в разных формах, что он избегает не только глупых попыток фанатиков включить его в позитивную социальность или, напротив, продемонстрировать свою идиотскую самонадеянность, когда они хотят исключить его оттуда, но что даже вдохновенное красноречие благородного Якоби[83] не имеет над ним никакой власти и совершенно не трогает наивная забота Лаватера[84] о его душе? Это ли уход из жизни серьезного человека, если его последнее слово столь же загадочно, как и все остальное [85], так что благородный Якоби даже не осмеливается поручиться, обрела ли его душа благодать, а он достаточно серьезен, чтобы заботиться о ней, — почти так же сильно, как и о своей собственной? Неужели это серьезно? Что ж, пускай решают те, кто настолько серьезны, что даже не понимают шуток, — они, пожалуй, все же компетентные судьи, даже при том условии, что нельзя понять нечто серьезное, если не понимаешь шутки, — что было обнаружено уже серьезным римлянином Катоном Утическим (следуя Moralia Плутарха), показавшим диалектическую взаимосвязь между шуткой и серьезностью. Однако, если Лессинг не является серьезным человеком, что за надежда, в таком случае, открывается здесь для тех, кто оставляет очень многое — всемирно-историческое и столь свойственное нашему времени систематическое, — для того чтобы искать пристанища у Лессинга?

Посмотрите, это такое трудное дело — приблизиться к Лессингу в религиозном отношении. Если бы я изложил отдельные мысли и затем, перечисляя, отнес их прямо на его счет, если бы я со всей предупредительностью заключил его в восторженные объятия как того, кому я всем обязан, то он, по всей вероятности, уклонился бы, улыбаясь, и так и оставил бы меня стоять, превратив в предмет для насмешек. Если бы я обошел молчанием его имя и с помпой выдвинулся вперед, счастливый своим неслыханным открытием, которое никто прежде не совершал, то этот πολυμητις Οδυσσευς[86], если представить, что он приблизился бы ко мне, хлопнул бы меня с двусмысленно восхищенной миной по плечу и сказал: darin haben Sie Recht, wenn ich das gewusst hätte[87], — и тогда бы я, вероятно, понял, даже если бы не понял никто другой, что он имеет надо мной превосходство.

Глава 2. Возможные и действительные тезисы Лессинга

Не осмеливаясь апеллировать к Лессингу, не осмеливаясь принять его со всей определенностью как надежный источник, не обязывая никого к тому, чтобы на основании известности надлежащим образом желать понимать или уверять в понимании того, что приводит понимающего в сомнительное отношение к моей неизвестности, которая обладает чем-то устрашающим в той же степени, в какой известность Лессинга — притягательностью, я намереваюсь теперь изложить то, что я, черт меня побери, отношу к Лессингу, не будучи уверен в том, что он стал бы этого придерживаться; что вскоре могло бы соблазнить меня к тому, чтобы, подразнивая, из шалости заявить, что он это сказал, пускай даже и не прямо; за что в мечтах я мог бы даже осмелиться поблагодарить его в восхищении; что я опять-таки, крепко держась своего и будучи уверен в себе, лишь из великодушия отношу к нему; и, связывая с этим его имя, снова-таки опасаюсь оскорбить или обременить его. Да, все же редко можно найти писателя, столь же приятного в обхождении, как Лессинг. И отчего это происходит? Я