Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

href="ch2-97.xhtml#id58">[97], я все же — не берясь в остальном решать, что же он собственно делал, — не могу принять, что он глядел на звезды), но у него хватало бремени и чудаковатости, чтобы заботиться о просто человеческом, — забота, которая, что довольно удивительно, рассматривается у людей как чудаковатость, между тем как для них нет ничего странного в том, чтобы заниматься всемирной историей, астрономией и тому подобным. Из отличной статьи, опубликованной в финском журнале, следует, как я вижу, что Сократ был несколько ироничным. Это был, действительно, великий момент, когда такое было сказано, и я теперь нахожусь в таком положении, что осмеливаюсь сослаться на данную работу, коль скоро я принимаю нечто похожее. Ирония Сократа использует среди всего прочего такую форму — как раз тогда, когда он хочет дать выступить бесконечности, — что он в первой инстанции говорит как безумный. Насколько коварно существование, настолько же коварна и его речь, возможно (ибо я не являюсь таким же мудрым человеком, как тот позитивный автор в финском журнале), для того чтобы помешать заполучить взволнованного и верящего слушателя, который позитивно усвоит высказывание о негативности существования. Безумие в первой инстанции к тому же могло означать для Сократа, что он, разговаривая с людьми, в сказанном одновременно совещался privatissime с идеей, — что не в состоянии понять тот, кто может говорить только прямо, и что бесполезно говорить кому-то раз и навсегда, потому что тайна в том и состоит, что это всегда и везде должно присутствовать в мысли и в ее передаче, точно так же, как это повсеместно присутствует в существовании. В этой связи правильным будет как раз не становиться понятным, потому что тем самым застраховываются от превратного понимания. Таким образом, когда Сократ говорит где-то[98], что это довольно примечательно, что кормчий, который перевозил людей из Греции в Италию, по прибытии в гавань спокойно разгуливает по морскому побережью, получает свое вознаграждение, как если бы он сделал нечто благое, тогда как он ведь не может знать, принес ли он пользу пассажирам и не было ли лучше для них положить свою жизнь в море, то говорит он, собственно, как безумный [99]. Возможно, кто-либо из присутствующих действительно посчитал его умалишенным (ибо, согласно Платону и Алкивиаду[100], это было чем-то общепринятым — считать его чудаковатым, άτοπος[101]); возможно, кто-то другой подумал, что это был забавный оборот речи, возможно. Зато Сократ, возможно, в то же самое время проводил маленькое свидание со своей идеей, с неведением. Если он постиг бесконечность в форме неведения, то он везде должен был иметь ее при себе. Приват-доцент не обременяет себя подобными вещами, он с пафосом делает это один раз в год в § 14, и он делает хорошо, что не делает это по-другому, т. е. в том случае, если у него есть жена, дети и хорошие перспективы на жизнь, — чтобы не утратить рассудка.

Субъективный экзистирующий мыслитель, который имеет бесконечность в своей душе, имеет ее всегда, и поэтому ее форма всегда является негативной. Если это так, если он, действительно, экзистируя, передает в своей экзистенции форму существования, то, экзистируя, он будет постоянно столь же негативен, сколь и позитивен, потому что его позитивность состоит в непрерывной интериоризации, которая предполагает, что он знает о негативном. Среди так называемых негативных есть между тем такие, которые, после того как они пронюхали о негативном, начинают испытывать пристрастие к позитивному и с криками выходят в мир для того, чтобы рекомендовать, навязывать, выставлять на продажу свою осчастливливающую негативную мудрость, — и результат можно выкрикивать точно так же, как выкрикивают хольстенскую селедку и т. д. Эти выкрикивальщики ненамного умнее, чем позитивные, в то время как со стороны позитивных непоследовательно так уж сердиться на них, ибо по сути они тоже позитивные. Выкрикивающие не являются экзистирующими мыслителями, они, возможно, были ими когда-то, до тех пор пока не нашли результат, — с того мгновения они экзистируют больше не как мыслители, но как выкрикивальщики и аукционисты.

Однако подлинно субъективный экзистирующий мыслитель — это тот, кто постоянно столь же негативен, сколь и позитивен, и наоборот; причем он является таким постоянно, до тех пор пока он экзистирует, а не единожды, раз и навсегда, в химерическом опосредовании. С этим согласуется и его сообщение, чтобы он, даже будучи исключительно общительным, не превращал бессмысленно экзистенцию ученика в нечто иное, нежели то, чем вообще является человеческая экзистенция. Он знает о негативности бесконечного в существовании, он постоянно держит открытой эту рану негативности, что иногда является спасительным (другие дают ране зарасти и становятся позитивными — обманутыми); в сообщении он выражает то же самое. Поэтому он никогда не учитель, но всегда учащийся, и если он постоянно столь же негативен, сколь и позитивен, то он постоянно стремящийся.

Конечно же, таким образом подобный субъективный мыслитель нечто теряет, он не обретает позитивной полнокровной радости жизни. Для большинства людей жизнь изменяется, когда они приходят к известному пункту в их исследовании; они женятся, занимают определенные места в жизни, согласно которым они, чтобы не осрамиться, должны представлять нечто готовое, должны иметь результаты (так как стеснительность, которую они испытывают перед людьми, предписывает им иметь результат; что могла бы предписывать робость перед Богом, об этом думают в меньшей степени), и тогда они самих себя считают чем-то действительно готовым, или должны так считать в силу привычки, или же горюют и сетуют на то, что так много всего, что мешает им стремиться (какое оскорбление в адрес Бога, если горюющие вздохи искали его; какое оскорбление в адрес Бога, если горюющие вздохи также раздаются только в силу привычки; какое противоречие — горевать о том, что не можешь гнаться за более высоким, поскольку хватаешься за более низкое, вместо того чтобы перестать горевать и перестать хвататься за низкое!); и они тоже изредка понемногу занимаются тем, что стремятся, однако эти запоздалые опыты являются все же лишь скудным маргинальным примечанием к давно готовому тексту. Таким образом люди освобождаются от того, чтобы в ходе своих свершений обратить внимание на те предельные трудности, которые содержит в себе простейшее высказывание о том, чтобы экзистировать qua человек; между тем, будучи позитивными мыслителями, они хорошо разбираются во всемирной истории и в курсе самых приватных дел Господа.

Тот, кто является экзистирующим, постоянно пребывает в становлении; действительно экзистирующий субъективный мыслитель, мысля, постоянно воспроизводит свою экзистенцию и вводит все свое мышление в становление. Здесь все обстоит точно так же, как и со стилем: только тот подлинно обладает стилем,