Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

выступает против того, что я назвал бы самоквантицированием в качественное решение[116]; он борется с прямым переходом от исторической достоверности к решению относительно вечного блаженства. Он не отрицает (так как он умеет сразу же пойти на уступки для того, чтобы могли проясниться категории), что все, что рассказано в Писании о чудесах и предсказаниях, столь же достоверно, как и другие исторические сведения, да-да, настолько достоверно, насколько вообще могут быть достоверны исторические сведения, — aber nun, wenn sie nur eben so zuverlässig sind, warum macht man sie bei dem Gebrauche auf einmal unendlich zuverlässiger?[117] (c. 79) — Именно потому, что на них хотят опереться, принимая учение, которое является условием вечного блаженства, следовательно, на них хотят построить вечное блаженство. Л. готов к тому, чтобы, как и другие, поверить, что некогда жил Александр, который покорил всю Азию, — aber wer wollte auf diesen Glauben hin irgend etwas von grossem und dauerhaftem Belange, dessen Verlust nicht zu ersetzen wäre, wagen?[118] (c. 81).

Переход, прямой переход от исторической достоверности к вечному решению — вот что постоянно опротестовывает Лессинг. Поэтому он делает различие между сведениями о чудесах и предсказаниях и одновременностью с последними. (Крохи обращали внимание на это различие, поэтически экспериментирующим образом сделав темой одновременность и устранив тем самым то, что было названо там «ушедшим историческим».) Из сведений, т. е. из признаваемой за ними достоверности, говорит Лессинг, ничего не следует, однако, добавляет он, если бы он был современником чудес и предсказаний, это бы ему помогло [119]. Будучи, как и всегда, хорошо осведомлен, Лессинг протестует поэтому против полуобманчивой цитаты из Оригена, которая приводится для того, чтобы сделать рельефным доказательство истины христианства. Он протестует, приводя заключительные слова Оригена, откуда видно, что О. принимает, что даже в его время происходили чудеса, и что он придает этим чудесам, современником которых он, следовательно, был, такую же доказательную силу, как и тем, о которых он читал.

Поскольку Лессинг выступил против данного представления, то он не получил возможности выдвинуть диалектическую проблему: могла ли как-то помочь одновременность, могла ли она быть чем-то большим, нежели случайным поводом, каковым может быть и историческое сообщение. Лессинг, кажется, принимает противоположное; однако, возможно, это видимость, созданная для того, чтобы придать своей стычке е concessis больше диалектической ясности, имея в виду определенного единичного человека. Крохи, напротив, попытались показать, что одновременность абсолютно ничем не помогает, ибо в целой вечности нет никакого прямого перехода — таковой был бы все-таки безграничной несправедливостью по отношению ко всем тем, кто пришел позднее, несправедливостью и различием, которое было бы намного хуже, чем различие между иудеями и греками, обрезанными и необрезанными, отмененное христианством.

Сам Лессинг сосредоточил проблему в следующих словах, которые он специально выделил: zufällige Geschichtswahrheiten können der Beweis von nothwendigen Vernunftwahrheiten nie werden [120][121]. Что здесь беспокоит, так это предикат zufällige. Он вводит в заблуждение, он мог бы, кажется, привести к абсолютному различию между сущностными и случайными историческими истинами, различию, которое является все же только подразделением. Если, несмотря на тождество более высокого предиката («исторический»), здесь проводится абсолютное различие, то из этого, кажется, могло бы следовать, что в случае с сущностными историческими истинами образуется прямой переход. Я мог бы теперь со всей горячностью сказать: это невозможно, чтобы Лессинг был так непоследователен, ergo — и моя горячность, наверняка, многих убедила бы. Между тем я ограничусь вежливым «возможно», которое допускает, что Лессинг спрятал все в предикате «случайные», но сказал лишь что-то одно, так что «случайные» — это не релятивно различающий или подразделяющий предикат, а предикат рода: исторические истины — они как таковые суть случайные. Если нет, то здесь и заключено всецело недоразумение, которое снова и снова воспроизводится в новейшей философии: позволять вечному без всяких оговорок становиться историческим и быть в состоянии постигать историческую необходимость [122]. Все, что становится историческим, случайно, так как именно посредством того, что оно возникает, становится историческим, оно обладает моментом случайности, поскольку случайность и есть как раз единственный фактор во всем становлении. — Здесь снова обнаруживается несоизмеримость между исторической истиной и вечным решением.

Так понимается переход, посредством которого историческое и связь с ним становятся решающими для вечного блаженства, — άλλο γένος[123] (Лессинг даже говорит, что если это не так, то он тогда не знает, что понимал под этим Аристотель, с. 82), прыжок как для современника, так и для того, кто пришел позже. Это прыжок, и это именно то слово, которое Лессинг использовал внутри случайного ограничения, которое отмечено иллюзорным различием между одновременностью и не-одновременностью. Слова звучат так: Das, das ist der garstige breite Graben, über den ich nicht kommen kann, so oft und ernstlich ich auch den Sprung versucht habe[124] (c. 83). Возможно, слово «прыжок» — лишь стилистический оборот, поэтому, возможно, метафора обретает необходимую для фантазии полноту благодаря добавлению предиката breit[125], как если бы даже самый маленький прыжок не обладал свойством делать могилу бесконечно широкой, как если бы это не было одинаково трудно для того, кто совсем не может прыгать, широка ли могила или мала, как если бы не было диалектически страстного отвращения перед прыжком, который делает могилу бесконечно широкой, подобно тому как страсть леди Макбет делает кровавое пятно столь чудовищно огромным, что никакой океан не сможет его смыть. Возможно, это также хитрость Лессинга — ввести слово ernstlich[126], так как по отношению к прыжку, особенно в том случае, если метафора приводится для фантазии, серьезность довольно забавна, поскольку она или никак не относится к прыжку, или относится комически, потому что, конечно, не ширина могилы, если понимать с внешней точки зрения, является тем, что препятствует ему, но понимаемая изнутри диалектическая страсть, делающая могилу бесконечно широкой. Побывать совсем близко к чему-то, это уже имеет свою комическую сторону, но побывать совсем близко к тому, чтобы совершить прыжок, это совсем ничего, как раз потому, что прыжок — это категория решения. И теперь с крайней серьезностью намереваться совершить прыжок — да этот Лессинг настоящая шельма, потому что, вероятнее всего, он с крайней серьезностью сделал могилу широкой — не все ли это равно, что делать из людей дураков! Однако, как известно, что касается прыжка, то можно и другим, более излюбленным способом делать из людей дураков: закрываешь глаза, хватаешь себя за макушку а la Münchhausen и тогда — тогда стоишь на другой стороне, по ту сторону здравого человеческого рассудка, в обетованной систематической земле.

Кроме того,