Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Таким образом, быть постоянно в становлении — это и есть обманчивость бесконечности в существовании. Она могла бы привести в отчаяние чувствительного человека, потому что люди ведь постоянно чувствуют влечение к тому, чтобы иметь нечто готовое; но это влечение со стороны зла и от него надо отказаться. Непрерывное становление — это неопределенность земной жизни, в которой все неопределенно. Об этом ведь знает каждый человек, говорит иногда об этом, особенно в торжественных случаях, не без пота и слез, говорит об этом прямо и приводит в волнение самого себя и других — и этим действием показывает то, что уже показал в форме высказывания, — что он сам не понимает того, что говорит [103]. У Лукиана Харон рассказывает в подземном мире следующую историю: один человек в надземном мире разговаривал со своим другом, которого он пригласил к себе отобедать, обещая ему редкое угощение. Друг поблагодарил за приглашение; затем этот человек сказал: теперь, однако, ты должен совершенно точно прийти. Точно приду, — ответил приглашенный. Затем они разошлись, и падавшая вниз черепица ударила приглашенного насмерть, — не повод ли это к тому, заключает Харон, чтобы до смерти посмеяться. Положим, приглашенный был оратором, который, возможно, мгновение назад приводил в волнение себя и других, говоря о том, что все неопределенно! Потому что люди так и говорят: в одно и то же мгновение они знают все и не знают ничего. Считается сумасбродством и причудой — обращать внимание на подобные вещи и связанные с ними трудности, поскольку каждый знает об этом. Что действительно прекрасно, так это проявлять заботу о том, чего никто не знает, что является отличительным знанием; обращать же внимание на то, что знает каждый, где, следовательно, различие заключается лишь в такой глупости, как способ, каким каждый знает об этом, — это напрасные старания: стать важным благодаря этому совершенно невозможно. Положим, приглашенный отвечал бы, руководствуясь неопределенностью, что тогда? Тогда его речь не отличалась бы от речи безумца, даже если бы это и не было замечено большинством, потому что такое может быть сказано столь обманным образом, что только тот, кто сам знаком с подобными мыслями, обнаружит это. Такой слушатель не будет рассматривать это как безумство, каковым оно и не является, ибо в то время как шутливое высказывание, возможно, забавно вплетается во весь остальной разговор, говорящий, возможно, privatissime имеет свидание с Богом, который именно потому и присутствует, что неопределенность всего мыслится бесконечно. Поэтому тот, у кого действительно есть глаза для Бога, может видеть его повсюду, в то время как тот, кто видит его только в исключительных случаях, собственно не видит его вовсе, но оказывается суеверно обманутым, созерцая фантом.

То, что субъективный экзистирующий мыслитель столь же позитивен, сколь и негативен, может быть выражено еще и таким образом, что ему свойственно столько же комизма, сколько и пафоса. Как правило, люди экзистируют таким образом, что комическое и патетическое поделено между ними, так что один имеет одно, другой — другое, первый имеет чуть больше чего-то одного, второй — чуть меньше. Однако для экзистирующего в двойной рефлексии отношение таково: чем больше пафоса, тем больше комизма. Такое отношение обеспечивает двустороннюю гарантию. Пафос, который не гарантируется комизмом, — это иллюзия; комизм, который не гарантируется пафосом, — это незрелость. Понимает это только тот, кто сам это продуцирует, никак иначе. То, что Сократ сказал о перемещении по морю, звучит совершенно как шутка, и все же это было в высшей степени серьезно. Если бы это должна была быть только шутка, то некоторые, возможно, последовали бы ей; если бы это должно было быть исключительно всерьез, то те, у кого глаза всегда на мокром месте, испытали бы душевный порыв; но если предположить, что Сократ понимал это совершенно иным образом. Звучало бы как шутка, если бы человек, получив приглашение, сказал: я определенно приду, верь мне, но только в том случае, если на меня не упадет черепица и не ударит насмерть, потому что тогда я не смогу прийти; и все же это может быть одновременно в высшей степени серьезно, и говорящий, шутя с каким-либо человеком, может одновременно представать перед Богом. Предположим, там была юная девушка, ожидавшая своего возлюбленного с корабля, о котором говорил Сократ; предположим, она примчалась в гавань, встретила Сократа и со всей своей любовной страстью спросила о возлюбленном; предположим, этот старый насмешник Сократ, вместо того чтобы просто ответить ей, сказал: да, шкипер, конечно же, самодовольно ходит взад и вперед, поглаживая деньги в кармане, несмотря на то что он ведь не может знать со всей определенностью, не было ли лучше для пассажиров погибнуть в море, — что тогда? Если бы это была хитроумная маленькая девушка, то она поняла бы, что Сократ некоторым образом сказал, что возлюбленный прибыл; и если бы теперь это стало известно, что тогда? Тогда она стала бы смеяться с Сократа, потому что она не была настолько сумасшедшей, чтобы не знать со всей определенностью, как это превосходно, что возлюбленный приехал. Само собой разумеется, что подобная девушка и была ведь расположена только к свиданию с возлюбленным на тихом берегу в эротическом объятии и недостаточно развита для сократовского свидания с Богом, свидания в идее, в бесконечном море неопределенности. Но предположим теперь, что хитроумная девушка прошла конфирмацию, — что тогда? Тогда она знала бы абсолютно то же самое, что и Сократ, — разница была бы только в том, как это знают. И все же, вероятно, вся жизнь Сократа была в этой разнице: в свои 70 лет он еще не закончил с тем, чтобы, стремясь ко все более и более глубокому вниканию, освоить то, что какая-нибудь девушка знает в 16 лет. Ибо он не был похож на того, кто знает древнееврейский и, следовательно, может сказать юной девушке: ты этого не можешь, а чтобы научиться, требуется много времени; он не был похож на того, кто может ваять из камня, относительно чего юная девушка хорошо понимала бы, что она этого не сможет, и, понимая, восхищалась бы, — нет, он знал не больше, чем она. Что удивительного тогда в том, что, умирая, он был столь безразличен; потому что бедняга, вероятно, сам понимал, что его жизнь была потрачена даром и что теперь слишком поздно начинать все заново и учиться тому, что знают только избранные. Что удивительного тогда в