Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

том, что он не делал никакого шума из своей смерти, что было бы, наверно, уместно, если бы он полагал, что государство понесло в его лице незаменимую потерю. Ах, он, пожалуй, думал примерно так: будь я профессором древнееврейского, ваятелем или сольным танцором, не говоря уже о всемирно-историческом осчастливливающем гении, как бы тогда пережило государство эту утрату и как бы тогда жители узнали то, что я мог им сказать! Однако на мой счет не возникнет никаких вопросов, ибо то, что знаю я, знает каждый. Шутник все же был этот Сократ — так шутить с древнееврейским языком, искусством ваяния, балетом и всемирно-историческим осчастливливанием и, опять же, настолько сильно беспокоиться о Боге, что он, хотя и упражнялся не переставая всю свою жизнь напролет (да, как сольный танцор во славу Божью), в сомнении ожидал, сможет ли он пройти испытание Божье, — что же это такое?

Относительная разница между комическим и трагическим, которая свойственна непосредственности, исчезает в двойной рефлексии, где различие становится бесконечным и тем самым полагается тождество. Поэтому с религиозной точки зрения комическое выражение поклонения столь же богобоязненно, как и патетическое. В основании комического и патетического лежит рассогласование, противоречие между бесконечным и конечным, вечным и становящимся. Поэтому пафос, который исключает комическое, — это недоразумение, а никакой не пафос. Субъективный экзистируюший мыслитель столь же бифронтален[104], как и экзистенциальное отношение. Восприятие рассогласования будет пафосом, если рассогласование видеть по направлению к идее; восприятие рассогласования будет комизмом, если рассогласование видеть, имея идею позади себя. Если субъективный экзистирующий мыслитель поворачивается лицом к идее, восприятие рассогласования исполнено пафоса, если он поворачивается к идее спиной и позволяет ей сзади проливать свет на то же самое рассогласование, восприятие исполнено комизма. Таким образом, то, в чем заключен бесконечный пафос религиозности — сказать Богу Ты, — будет бесконечно комичным, если я поворачиваюсь спиной и, принадлежа конечности, вижу то, что привходит в нее иззади. Если я не задействовал всецело комическое, у меня нет и пафоса бесконечности; если у меня есть пафос бесконечности, у меня есть сразу же и комическое. — Итак, наивысший пафос [105] [106] бесконечности заключен в молитве, и все же она будет чем-то комическим [107] именно потому, что в своей внутренности несоизмерима ни с каким внешним выражением, особенно с тем, когда во время поста, следуя слову Писания, совершают помазание кожи и омовение лица. Комическое присутствует здесь двояким образом. Неподобающее комическое обнаруживается, например, когда дюжий молодец во время молитвы, дабы подчеркнуть всю ее внутреннюю искренность, начинает энергично дергаться в различных позах, которые были бы очень поучительны — если бы говорящий был с обнаженными руками — для художника, изучающего мускулы рук. Внутренность и безмолвный вздох молитвы несоразмерны мускулистому человеку. Истинное комическое заключается в том, что бесконечное может проступать в человеке, и никто, никто не может этого по нему обнаружить. В связи с непрестанным становлением комическое и патетическое соприсутствуют в повторении молитвы; именно ее бесконечность во внутренней сфере, кажется, делает невозможным повторение, и поэтому само повторение — это нечто, над чем можно и смеяться, и плакать.

Коль скоро субъективный экзистируюший мыслитель сам экзистирует таким образом, то и его изложение передает это, и потому никто не может просто так присвоить его пафос. Подобно комическим партиям в романтической драме, пробивается комизм сквозь изложение Лессинга, возможно, иногда и в неверном месте, а возможно, и нет, — я не могу сказать это с определенностью. Главный пастор Гёце[108] — в высшей степени ergötzlich[109] фигура, которую Лессинг комическим образом законсервировал для бессмертия, сделав неотъемлемой частью своего изложения. Разумеется, вызывает беспокойство, что Лессингу невозможно отдаться с той же доверительностью, с какой отдаешься изложению тех, кто с настоящей спекулятивной серьезностью из одного делает все и таким образом имеет все в законченном виде.

То, что экзистируюший субъективный мыслитель является постоянно стремящимся, не следует, однако, понимать в конечном смысле, т. е. это не означает, что он имеет некую цель, к которой он стремится, и, достигнув которой, он был бы готов; нет, он стремится бесконечно, он постоянно находится в становлении — это гарантируется тем, что он постоянно столь же негативен, сколь и позитивен, и в той же мере обладает сущностным комизмом, в какой и сущностным пафосом; его постоянное стремление коренится в том, что он является экзистируюшим и передает это в своем мышлении. Становление — это сама экзистенция мыслителя, от которой, конечно же, можно бездумно абстрагироваться и стать объективным. Далеко или нет продвигается он в этом направлении, ничего не меняет в сути вещей (это ведь тоже лишь конечное — относительное сравнение): до тех пор пока он экзистирующий, он пребывает в становлении.

Сама экзистенция, экзистирование, — это стремление; экзистенция патетична ровно настолько, насколько комична; патетична, поскольку стремление бесконечно, т. е. оно направлено на бесконечное и как таковое является обесконечиванием, которое составляет наивысший пафос; комична, поскольку стремление является самопротиворечием. С патетической точки зрения одна секунда имеет бесконечную ценность; с комической точки зрения 10 000 лет — глупая забава, равно как и вчерашний день, и все-таки время, где имеет место быть экзистирующий, состоит из таких частей. Когда в столь прямолинейной форме говорится лишь то, что 10 000 лет — это глупая забава, иной глупец присоединяется к этому, находя, что здесь заключена мудрость, однако забывает другое — что одна секунда имеет бесконечную ценность. Если, таким образом, одна секунда имеет бесконечную ценность, тот или другой будет поражен этим и сможет лучше понять, что и 10 000 лет имеют бесконечную ценность, — однако же первое так же сложно понять, как и второе, стоит только дать себе время понять то, что требует понимания, или оказаться настолько бесконечно захваченным мыслью о том, что нельзя разбрасываться временем, ни одной секундой, что секунда обретает бесконечную ценность.

Это свойство экзистенции заставляет вспомнить греческое понимание эроса, которое можно найти в Пире и которое Плутарх правильно разъясняет в своем сочинении об Исиде и Озирисе (§ 57). Параллели с Исидой, Озирисом и Тифоном меня не занимают, а вот когда Плутарх напоминает о том, что Гесиод считал Хаос, Землю, Тартар и Любовь основными сущностями, то в этой связи весьма корректно упомянуть Платона. Ибо любовь явно означает здесь экзистенцию или то, благодаря чему жизнь есть в целом, жизнь, которая представляет собой синтез бесконечного и конечного. Итак, согласно Платону, богатство и бедность породили эрос, сущность которого образована из них обоих[110]. Но что такое экзистенция? Это тот ребенок, который порожден бесконечным и конечным, вечным и временным,