Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

и потому находится в постоянном стремлении. Таково было мнение Сократа, поэтому любовь находится в постоянном стремлении, что значит: мыслящий субъект есть экзистирующий. Только систематики и объективные мыслители прекратили быть людьми и стали спекуляцией, которая обитает в чистом бытии. Мнение Сократа не следует понимать в конечном смысле, как если бы речь шла о продолжающемся, непрестанно продолжающемся стремлении к некой цели без ее достижения. Это не так, однако сколь бы сильно ни обладал субъект в самом себе бесконечностью, в силу того что он экзистирующий, он находится в становлении. Мыслитель, который может забывать о том, чтобы в своем мышлении сомыслить также и то, что он экзистирующий, такой мыслитель не разъясняет существования, он делает попытку прекратить быть человеком, стать книгой или чем-то объективным, что по силам только Мюнхгаузену. Здесь не отрицается, что объективное мышление имеет свою реальность, но по отношению к тому мышлению, в котором должна быть акцентирована как раз субъективность, оно является недоразумением. Даже если человек всю свою жизнь напролет занимается только логикой, он все-таки не становится по этой причине логикой — сам он экзистирует в других категориях. Если он теперь находит, что об этом не стоит и думать, пускай, ему ведь тоже должно быть неприятно узнать, что существование насмехается над тем, кто одержим рьяным намерением стать чисто объективным.

3. То, что становится предметом обсуждения в этом (а также следующем) пункте, может быть с еще большей определенностью отнесено к Лессингу, поскольку можно прямо процитировать соответствующее высказывание, хотя опять-таки без какой-либо прямой определенности, так как Лессинг действует не поучающе, а субъективно уклончиво, не желая никого обязывать ради него принимать это утверждение, не желая никому содействовать в прямой континуальности с автором. Вероятно, Лессинг сам понимал, что подобному нельзя учить в прямой форме; по крайней мере, так может быть объяснен образ действий Лессинга, и, возможно, такое объяснение верно, возможно.

Лессинг сказал (S. W., т. 5, с. 80)[111], что случайные исторические истины никогда не могут служить доказательством для вечных истин разума; а также (с. 83), что переход, посредством которого, опираясь на историческое известие, намереваются построить вечное блаженство, является прыжком.

Я остановлюсь более подробно на обоих этих высказываниях и рассмотрю их в связи с отмеченной проблемой Крох: можно ли построить вечное блаженство, опираясь на историческое знание. Однако прежде я хотел бы отвести место одному замечанию, которое может показать, насколько обманчиво человеческое мышление, так похожее на чтение ученика в классе: «он делает вид, что читает, хотя и не читает вовсе»[112]’. Когда две мысли находятся в такой неразрывной связи друг с другом, что, будучи в состоянии мыслить одну из них, ео ipso могут мыслить и другую, тогда нередко случается, что из уст в уста, из поколения в поколение переходит мнение, которое позволяет легко помыслить одну мысль, тогда как противоположное мнение затрудняет помыслить другую и даже устанавливает практику выказывать по отношению к ней скептицизм. И все-таки, это — истинное диалектическое отношение, когда тот, кто может мыслить одну мысль, ео ipso может мыслить и другую, именно так: он ео ipso помыслил другую — если помыслил первую. Я имею в виду при этом quasi-догму относительно вечности адских наказаний. Проблема, изложенная в Крохах, состояла в том, каким образом историческое может стать решающим для вечного блаженства. Когда говорится «решающим», то ео ipso говорится, что при решении вопроса о блаженстве решается и вопрос о неблаженстве, которое должно или утверждаться, или исключаться. Первое легко понять, это помыслил каждый систематик, каждый верующий, а мы ведь все верующие, это как хлеб с маслом — обрести исторический отправной пункт для своего вечного блаженства и помыслить его. Посреди этой уверенности и надежности случайно всплывает вопрос о том, каким образом благодаря историческому отправному пункту во времени принимается решение насчет вечного неблаженства? Видите, это трудно, люди не могут определиться, что же им следует принять, и сходятся на том, чтобы оставить этот вопрос как нечто такое, что по случаю можно использовать в популярной речи, но как нечто нерешенное, — ах, ах, ах, таким-то вот образом оно и оказывается решенным; нет ничего легче — коль скоро приняли решение относительно первого. Поразительная человеческая смышленость, кто может заглянуть в твои смышленые глаза, не испытав при этом тихого воодушевления! Итак, вот результат последовательной смышлености: одно понимают, другому позволяют оставаться, это значит — понять не могут, и все же одно и другое суть — да, я почти смущен, говоря такое, — суть одно и то же [113]. Если время и связь с историческим феноменом во времени могут быть решающими для вечного блаженства, то ео ipso это имеет силу и для решения относительно вечного неблаженства. Человеческая смышленость видит дело иначе. Вечное блаженство — это вечная предпосылка для каждого индивидуума позади его, в имманентности. В качестве вечного он выше времени и поэтому всегда имеет свое вечное блаженство позади себя — этим говорится, что мыслить возможно только вечное блаженство, тогда как вечное неблаженство вовсе не может быть помыслено. Если мыслить философски, то здесь все в полном порядке. Но вот приходит христианство и вводит дизъюнкцию: или вечное блаженство, или вечное неблаженство, — и решение во времени. Что делает тогда человеческая смышленость? Она не поступает, как Крохи, она не обращает внимания на то, что это трудный разговор и что приглашение помыслить это — самое трудное предложение, которое может быть сделано; она, следовательно, не делает даже того, что может быть сделано для начала, она даже не излагает проблему. Нет, она немножко лжет — и тогда все идет достаточно легко. Она берет первое звено дизъюнкции (или вечное блаженство) и понимает под ним имманентную мысль, которая как раз исключает дизъюнкцию, и таким образом она мыслит целое, до тех пор пока не обнаружит в отношении ко второму звену дизъюнкции свою несостоятельность и не объявит, что не может его помыслить, что означает в таком случае рубить сук. на котором сидишь[114], т. е. показать, что она не помыслила и первое звено. Парадокс христианства заключается в том, что оно постоянно использует время и историческое в связи с вечным, вместе с тем все мышление принадлежит имманентности, — что же делает в таком случае человеческая смышленость? Она мыслит имманентность, представляя все так, как если бы имманентность была первой половиной дизъюнкции, и таким образом мыслит христианство [115].

Теперь к Лессингу. Это место находится в небольшом сочинении: Über den Beweis des Geistes und der Kraft; an den Herrn Director Schumann. Л.