Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

еде и питье, врачах, вьючных животных и тому подобном[132], item о своих старых ногах и своей тяжелой голове. Несмотря на то что прыжок, как уже часто отмечалось, является решением, Якоби все же словно бы намеревается создать переход к нему; он со всем своим красноречием хочет заманить Лессинга. «Больше ничего не надо, — говорит он. — Это не такое трудное дело. Вы только вступаете на пружинящее место — и затем с прыжком все происходит само собой». Это, право, хороший пример для благочестивого обмана, на который способно красноречие; это как если бы кто-то советовал быть казненным посредством гильотины и сказал: «Все это совсем легко. Вы просто ложитесь на плаху, затем просто дергают за шнур, затем падает топор — и Вы казнены». Но предположим теперь, что быть казненным не входило в желания человека, — таким же точно образом обстоит дело и с совершением прыжка. Если человек не склонен к прыжку, настолько не склонен, что эта страсть делает «могилу бесконечно широкой», то ему совершенно не поможет хитроумно изобретенная прыгательная машина. Лессинг очень хорошо понимает, что прыжок как нечто решающее качественно диалектичен и не допускает никакого аппроксимирующего перехода. Поэтому его ответ является шуткой. Он далек от того, чтобы быть догматическим, он совершенно правилен в диалектическом отношении и в личном плане уклончив, и вместо того чтобы на ходу изобретать опосредование, Лессинг пользуется своими старыми ногами и своей тяжелой головой. Ну, разумеется, тот, у кого молодые ноги и легкая голова, несомненно, может прыгать.

Так обретает очертания психологическая противоположность между Лессингом и Якоби. Лессинг покоится в самом себе, не чувствуя никакой потребности в общности; поэтому он иронически парирует и ускользает от Якоби на своих старых ногах, которые не годятся к совместному прыжку; он не предпринимает никакой попытки убедить Якоби, что нет никакого прыжка [133]. Якоби, напротив, ищет самого себя, несмотря на все свое восхищение по отношению к другому, и то, что он непременно желает убедить Лессинга, является как раз его потребностью; то, что он так пылко наседает на Лессинга, показывает, что он нуждается в Лессинге, — если играть предлогами[134], что так сильно нравилось Якоби.

В целом, из того, что было обсуждено между Якоби и Мендельсоном при посредничестве Эмилии (Раймарус) касательно отношения Якоби к Лессингу[135], можно получить представление о том, как неисчерпаем был Л. в своей способности с радостной греческой приподнятостью диалектически шутить со столь высоко, впрочем, почитаемым им Я. Так, Я. рассказывает, что однажды Л. сказал с полуусмешкой: Er selbst wäre vielleicht das höchste Wesen, und gegenwärtig in dem Zustande der аussersten Contraction [136] [137][138]. Что же удивительного тогда, что Лессинга объявили пантеистом. И все-таки это настолько явная шутка (что не означает, что само высказывание было всего лишь шуткой), причем она особенно превосходна в более позднем намеке на то же самое высказывание. А именно, когда они с Я. были вместе у Гляйма[139] и во время еды начался дождь — о чем Гляйм сожалел, поскольку после трапезы они должны были отправиться в сад, — Л. сказал Я. (по всей видимости, снова с полуусмешкой): «Jacobi, Sie wissen, das thue ich vielleicht»[140].

Между тем Мендельсон, которому также пришлось высказываться на этот счет, совершенно верно указал на лирическую кульминацию мышления в прыжке. Как раз лирически взыскуя самопревосхождения, мышление [141] [142] желает обнаружить парадокс. Такое предчувствие — это единство шутки и серьезности, и в этом пункте лежат все христианские категории. Вне этого пункта любое догматическое определение является философемой, которая возникла в сердце человечества и должна мыслиться имманентно. Последнее, чего может хотеть человеческое мышление, это самопревосхождения в парадоксе. А христианство как раз и есть парадокс. — Мендельсон говорит: «Zweifeln, ob es nicht etwas giebt, das nicht nur alle Begriffe übersteigt, sondern völlig аusser dem Begriffe liegt, dieses nenne ich einen Sprung über sich selbst hinaus»[143]. Мендельсон, естественно, возражает против этого и не умеет сделать из этого ни шутки, ни чего-то серьезного [144].

Вот то, что примерно может быть сказано по поводу отношения Лессинга к прыжку. Само по себе это немного, и с диалектической точки зрения как раз неясно, что он хотел из этого сделать; неясно даже, не было ли сказанное им в известном нам месте его собственных сочинений патетическим оборотом в рамках определенного стиля, а сказанное в разговоре с Я. — сократической шуткой, или же обе эти противоположности исходят из одной и той же категориальной мысли о прыжке и ею держатся. Для меня то малое, что может быть найдено у Лессинга, имеет свое значение. Я прочитал Страх и трепет Йоханнеса de silentio[145]прежде, чем взялся за чтение соответствующего тома Лессинга. В указанном сочинении мое внимание привлекло то, каким образом, по мнению автора, прыжок в качестве решения κατ' εξοχήν[146] становится как раз решающим для того, что определяется как христианское, и для любого догматического определения, — что не может быть достигнуто ни посредством шеллинговского интеллектуального созерцания, ни посредством того, что Гегель, презрительно относясь к Шеллингову подходу, хочет поставить на его место, — метода, поскольку прыжок является как раз наиболее решительным протестом против инверсивного хода метода. Все христианство, следуя Страху и трепету, заключается именно в страхе и трепете (которые как раз и есть отчаянные категории христианства и прыжка), которые присущи парадоксу, принимается ли таковой (что значит: быть верующим) или отвергается (именно потому, что это парадокс). В ходе последующего чтения Лессинга для меня едва ли что-то стало яснее, потому что Лессинг мало что говорит, однако мне всегда было радостно видеть, что Лессинг обращает внимание на этот вопрос. Жалко лишь, что сам он не захотел последовать за этой мыслью, однако его и не затянуло «опосредование», божественное и боготворимое опосредование, которое превратило человека в какое-то чудо — спекуляцию — и заговорило[147] христианство. Честь и хвала опосредованию! Оно, определенно, может помочь кому-либо еще и другим образом, как оно, вероятно, помогло автору Страха и трепета искать отчаянный выход в прыжке, — точно так, как было отчаянным выходом христианство, когда оно пришло в мир, и во все времена остается таковым для каждого, кто действительно принимает его. С горячей и холеной лошадью вполне может случиться такое, что, если ее сдали внаем какому-нибудь халтурщику, у нее сбивается дыхание и она теряет железную выправку; однако в мире духа инертность никогда не побеждает, она все время проигрывает и