Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

прекрасно знают, что рефлексия может быть остановлена только благодаря прыжку. Задержимся здесь на мгновение. Если индивидуум не останавливает рефлексию, то он включается в ее бесконечное движение[163], — это означает, что никакого решения не происходит [164]. Блуждая таким образом в рефлексии, индивидуум становится, собственно, объективным, он все больше и больше лишается решения субъективности и ее возвращения-в-саму-себя. И все-таки хотят полагать, что рефлексия объективно может сама себя остановить, тогда как все наоборот: объективно она не может быть остановлена, а если она останавливается субъективно, то она не сама себя останавливает, а останавливает ее именно субъект.

Как только, например, Ротшер (который в своей книге об Аристофане[165] понимает-таки необходимость перехода во всемирно-историческом развитии, да и в логике тоже, пожалуй, понял проход рефлексии сквозь саму себя к абсолютному началу) ставит себе задачу объяснить Гамлета, он знает, что рефлексия может быть остановлена только благодаря решению[166], он не считает (должен ли я сказать: довольно странно?), довольно странно, но он не считает, что Гамлет благодаря продолжению рефлексирования приходит в конце концов к абсолютному началу; однако в логике он считает (должен ли я сказать: довольно странно?), довольно странно, но здесь он, по всей видимости, считает, что проход рефлексии сквозь саму себя останавливается у абсолютного начала. Я этого не понимаю, и подобное непонимание меня огорчает, потому что я испытываю восхищение перед талантом Ротшера, его классическим образованием, его тонким и все же примитивным[167] восприятием психологических феноменов.

Все сказанное здесь о начале логики (а это же показывает, что никакой системы существования нет, — что будет подробнее выяснено в пункте b) весьма наивно и просто; я совершенно конфужусь оттого, что все это говорю, или оттого, что должен это сказать, конфужусь ввиду самой моей ситуации, что я, бедный сочинитель пьес, которому лучше было бы молитвенно преклонить колени перед системой, вынужден говорить нечто такое. Все это могло бы быть сказано и иначе, так чтобы изложение напоминало научные конфронтации недавнего прошлого[168], благодаря чему оно, возможно, произвело бы впечатление на кого-то. Тогда остался бы вопрос: каково значение гегелевской феноменологии для системы, является ли она введением или же стоит особняком; если она является введением, то включается ли она, опять-таки, в систему; и далее: не имеет ли Гегель ту поразительную заслугу, что он написал не просто систему, но две, даже три системы, — неотъемлемым условием чего непременно является ни с чем не сравнимая систематическая голова, а ведь, похоже, это действительно тот случай, когда система оказывается готовой более чем один раз и т. д. Все это, в общем, достаточно часто говорилось, однако столь же часто говорилось сбивающим с толку образом. Об этом написали большую книгу[169] и, прежде всего, сказали все, что сказал Гегель, после чего приняли во внимание те или иные позднейшие моменты, и все это лишь отвлекает и разводит пространную многоречивость по поводу того, что можно сказать очень кратко.

у. Для того чтобы пролить свет на логику, было бы желательно психологически ориентироваться в том. каково душевное состояние человека, который мыслит логическое, какой род самоомертвения[170] для этого требуется, какую роль играет при этом фантазия. В этой связи есть еще одно жалкое и в высшей степени наивное замечание (но потому-то оно и может быть вполне справедливым и ничуть не излишним): философ постепенно стал таким сказочным существом, что самая извращенная фантазия едва ли вообразит себе нечто столь же невиданное. Как вообще относится эмпирическое Я к чистому Я-Я. Тот, кто желает быть философом, хотел бы все-таки немного разбираться в этом, и в первую очередь он не хотел бы стать каким-то смешным существом, взяв и — ein, zwei, drei, Kokolorum[171] — превратившись в спекуляцию. Если тот, кто занимается логическим мышлением, в то же время достаточно человечен, чтобы не забывать, что, даже если он закончил систему, он экзистирующий индивидуум, тогда, пожалуй, фантазия и шарлатанство постепенно исчезнут. И хотя для преобразования гегелевской логики нужна выдающаяся логическая голова, требуется только здравый человеческий смысл тому, кто однажды с восторгом поверил в то Великое, что, по его собственным словам, совершил Гегель, и кто выказал свой восторг в своей вере в это, а свой восторг перед Гегелем — в своей вере в его способность совершить такое; нужен только здравый человеческий смысл, для того чтобы понять, что Гегель во многих местах вел себя безответственно, и не по отношению к бакалейщикам, которые верят ведь только половине того, что говорит человек, а по отношению к восторженным юношам, которые поверили ему. Даже если такой юноша не был исключительно одаренным, но все-таки обладал воодушевлением для того, чтобы верить в высочайшее (как это было сказано о Гегеле), если он обладал воодушевлением для того, чтобы в критическое мгновение отчаяться в самом себе, но не отказаться от Гегеля, если такой юноша снова возвращается к самому себе, он имеет право требовать у Немезиды, чтобы смех поглотил у Гегеля то, на что смех может притязать с полным правом. А ведь такой юноша почитал Гегеля совсем не так, как иной последователь, который своими обманчивыми сторонними репликами то делает из Гегеля все, то превращает его в нечто незначительное.

b

Система существования не может быть дана. Значит, таковой не существует? Никоим образом. Нет ее и в сказанном. Само существование — это система, но для Бога; она не может быть таковой для какого-либо экзистирующего духа. Система и законченность соответствуют друг другу; однако существование — это как раз нечто противоположное. С абстрактной точки зрения система и существование не могут быть помыслены вместе, потому что систематическая мысль, чтобы мыслить существование, должна мыслить его как снятое, следовательно, не как существующее. Существование — это то, что устанавливает промежуток[172], что держит по отдельности друг от друга; систематическое — это законченность, которая смыкает вместе[173].

В действительности имеет место заблуждение, обман, на что пытались указать и Крохи, к которым я должен здесь отослать, в особенности к вопросу: более ли необходимо прошлое, чем будущее. Ведь оставшись позади, существование и вправду готово, закончено, и в этом отношении оно становится достоянием систематического постижения. Совершенно верно, но для кого? Тот, кто сам — экзистирующий, тот ведь не может достичь этой законченности, законченности вне существования, соответствующей вечности, в которую ушло прошлое. Даже если мыслитель добровольно хочет быть настолько рассеянным, что забывает, что сам он экзистирующий, тогда спекуляция и рассеянность — все-таки не совсем одно и то же. Напротив,