Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

таковым не станешь. — А теперь еще пасторы! Почему есть известное количество святых мужчин и женщин, к чьей почтенной памяти всегда возвращается проповедь, почему пастор не возьмет первого же наилучшего из нашей среды и не сделает из него образец — мы ведь все являемся так называемыми субъектами. А ведь святость лежит именно в субъективности, объективно святым не станешь. Смотрите, любовь — это определение субъективности, и все-таки любящие так редки. Да, мы, конечно же, говорим (примерно в том же смысле, в каком доводится говорить о чем-то таком, как бытие субъектом): вот идет пара влюбленных, вот другая пара, в воскресенье были объявлены шестнадцать пар, на Штормгаден[179] живет пара влюбленных, которая никак не может примириться, — однако, когда поэзия проливает свет на любовь в своем возвышенном восприятии, тогда превозносимое имя уводит нас порой на много столетий назад, в то время как повседневная любовь ставит нас в такое же юмористическое положение, как это обычно делают надгробные речи, — ибо что ни минута, то хоронят героя. Не есть ли это лишь каверза поэзии, которая, в общем-то, является дружественной силой, утешительницей, вознося нас к созерцанию чего-то исключительного — чего исключительного? Эх, субъективности. Следовательно, быть субъективностью — это нечто исключительное. — Смотрите, вера — это ведь наивысшая страсть субъективности, но только обратите внимание на речь пастора о том, как редко обнаруживается она в верующей общине (потому что о верующей общине говорится примерно в том же смысле, в каком доводится говорить о бытии так называемым субъектом); давайте тогда остановимся здесь и, уже не будучи столь ироничными, спросим дальше, насколько редко она, быть может, должна обнаруживаться среди пасторов! Не является ли это лишь хитрой выдумкой пасторов, которые посвятили себя тому, чтобы заботиться о душах, вовлекая нас в богослужение, тогда как душевное томление жаждет преображенных — каких преображенных? Эх, тех, кто имел бы веру. Но вера лежит ведь в субъективности, следовательно, быть субъективностью — это нечто исключительное.

Объективное направление (желающее каждого превратить в созерцателя и, как максимум, в такого созерцателя, который, почти сравнявшись с привидением, смешается с грандиозным духом прошлого), естественно, не хочет ни слышать, ни знать ничего, кроме того, что находится в связи с ним самим. Ежели кто-нибудь внутри данной предпосылки оказывается таким счастливчиком, что может быть полезен благодаря тем или иным сведениям насчет, возможно, неизвестной до сих пор народности, которые с помощью флажка[180] должны войти в шествие параграфов; ежели кто-нибудь внутри данной предпосылки способен на то, чтобы указать Китаю другое место, чем он до сих пор занимал в систематической процессии, — то добро пожаловать. Все остальное — семинаристский вздор; ибо совершенно определенно, что объективное направление, ориентированное на то, чтобы стать созерцателем, в новом словоупотреблении является этическим (быть созерцателем — это этическое! Обязанность быть созерцателем — это этический ответ, — в противном случае придется принять, что нет вообще никакого вопроса касательно этического и в этой связи также никакого ответа) ответом на вопрос, что я должен, в этическом смысле, делать, а всемирная история является задачей, которая отводится созерцающему девятнадцатому столетию: объективное направление — это путь и истина. Давайте, между тем, не мудрствуя лукаво, поделимся маленьким сомнением субъективности в отношении этого объективного направления. Подобно тому как Крохи, прежде чем перейти к показу всемирно-исторического процесса развития идеи in concreto, сосредоточили внимание на маленьком вводном рассмотрении: что это вообще означает, что идея становится историчной, — так и я тоже хочу теперь остановиться на маленьком вводном рассмотрении, предваряющем объективное направление: что выносила бы на свой суд этика, если бы становление субъективным не было наивысшей задачей, поставленной перед человеком. Что она должна была бы выносить на суд? Да, она должна была бы, естественно, отчаяться; но что системе за дело до этого, ведь не впустить этику в систему — это совершенно последовательно.

Всемирно-историческая идея все больше и больше концентрирует все систематическим образом; сказанные одним софистом слова, что он мог бы носить весь мир в ореховой скорлупе, кажется, реализуются современным всемирно-историческим обозрением: оно становится все более и более компендиозным. Я не собираюсь показывать заключенный здесь комизм, нет, посредством различных, но ведущих к одной и той же цели мыслей я хочу попытаться прояснить, что же именно этика и этическое имеют возразить против такого порядка вещей. Потому что в наше время речь идет не о том, что отдельный ученый или мыслитель занимаются всемирной историей, но вся наша эпоха кричит о всемирной истории. И все же этика и этическое, будучи по самой своей сути пристанищем индивидуальной экзистенции, содержат неопровержимое требование к каждому экзистирующему — такое неопровержимое требование, что, какие бы деяния ни совершал человек в мире, даже самые поразительные, все будет одинаково сомнительно, если при выборе он не был сам себе этически ясен и этически не прояснил себе свой выбор. Этическое качество ревностно к самому себе и относится с презрением даже к самому поразительному количеству.

Этик недоверчивыми глазами смотрит на все всемирно-историческое знание, ибо оно легко становится ловушкой, деморализующим эстетическим развлечением для знающего субъекта, поскольку различие между тем, что становится всемирно-историческим, а что — нет, является количественно-диалектическим, почему и абсолютное этическое различие между добром и злом всемирно-исторически-эстетическим образом нейтрализуется в эстетико-метафизическом определении «великое, исполненное значения», — к чему дурное имеет такой же доступ, как и хорошее. Во всемирно-историческом существенную роль играют факторы другого рода, не этико-диалектические: случайность, обстоятельства, та игра сил, в которой тотальность исторического существования поглощает поступок единичного индивидуума для того, чтобы преобразовать его, превратить в нечто другое, что уже прямо не принадлежит ему. Будет ли человек из последних сил желать добра или с дьявольской ожесточенностью зла, ничто не гарантирует ему, что он станет всемирно-историческим; даже по отношению к несчастью считается, что стать всемирно-историческим — это счастье. Благодаря чему тогда индивидуум становится таковым? С этической точки зрения, он становится таковым благодаря случайности. Однако этика считает также неэтическим тот переход, посредством которого люди упускают этическое качество, для того чтобы, желая, добиваясь и т. д., попробовать себя в другом: в том, что ведет подсчет[181].

Эпоха и человек могут быть безнравственны различным образом, однако слишком много заниматься всемирно-историческим — это тоже безнравственно или же является искушением — искушением, которое легко может привести к тому, что человек, когда нужно будет действовать самому, тоже захочет быть всемирно-историческим образом. Рассматривая постоянно то случайное, привходящее, посредством чего всемирно-исторические образы становятся всемирно-историческими, человек легко поддается соблазну спутать это с этическим, он легко поддается соблазну, даже экзистируя, болезненно, заискивающе и малодушно заботиться о чем-то случайном, вместо того чтобы