Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

бесконечно заботиться об этическом. Видите, может быть, именно поэтому нынешняя эпоха оказывается недовольна, когда она должна действовать, потому что она избалована созерцанием; может быть, отсюда проистекает множество бесплодных попыток стать чем-то большим, чем ты есть, благодаря социальному объединению, в надежде численно импонировать духу истории. Избалованные постоянным обхождением со всемирно-историческим, люди желают только того, что исполнено всемирно-исторического значения, заботятся только о случайном, всемирно-историческом исходе, вместо того чтобы заботиться о сущностном, сокровеннейше внутреннем, свободе, этическом.

Постоянное обхождение со всемирно-историческим лишает как раз способности действовать. Истинное этическое воодушевление заключается в том, чтобы желать изо всех сил, но при этом, вознесясь в божественной шутке, никогда не думать о том, добьешься ли ты тем самым чего-то или нет. Коль скоро воля начинает коситься на это, индивидуум становится безнравственным: энергия воли притупляется или ненормально развивается в сторону болезненного неэтического корыстного стремления, так что даже если он совершает нечто великое, он совершает это не этическим образом, он требует чего-то другого, чем само этическое. Воистину великая этическая индивидуальность осуществляла бы свою жизнь так: она развивала бы себя из последних сил, при этом она, возможно, производила бы большой эффект вовне, но это нисколько не занимало бы ее, потому что она знала бы, что внешнее — не в ее власти, и поэтому ничего не значит ни рro ни contra. Чтобы не сдерживаться ничем внешним и не поддаваться ero соблазну, она хотела бы тогда оставаться в неведении на его счет, ибо подобно силлогистику, который больше всего боится ложного заключения, μ ταβασις εις άλλο γ νος[182] этик точно так же боится сделать заключение, или образовать переход, от этического к чему-то другому, нежели этическое. Он хотел бы оставаться в неведении на этот счет благодаря ключевому решению воли, и даже в смерти не хотел бы знать, что его жизнь имела какое-то другое значение, кроме того, что он этическим образом работал над развитием своей души. Должна ли тогда сила, которая всем управляет, регулировать отношения таким образом, чтобы он стал всемирно-исторической фигурой, — что ж, об этом он, шутя, и спросил бы в вечности в первую очередь, ибо там, в первую очередь, и есть время для беззаботных легкомысленных вопросов.

Значит, если человек не может стать всемирно-исторической фигурой благодаря самому себе, благодаря свободе, благодаря воле к добру — что невозможно как раз потому, что это всего лишь возможно, т. е. вероятно возможно и зависит от чего-то другого, — то будет неэтичным заботиться об этом. И если человек, вместо того чтобы отказаться от этой заботы и вырваться из плена искушения, придает ей вид чего-то священного, что делается ради пользы других, то он безнравствен и хитростью и коварством хочет тайно протащить в свои счеты с Богом ту мысль, что Бог все же немного нуждается в нем. Но это — глупость, потому что Бог не нуждается ни в одном человеке. Быть творцом было бы чем-то в высшей степени стеснительным, если бы дело заканчивалось тем, что Бог в итоге испытывал нужду в чем-то сотворенном. Напротив, Бог может требовать всего от каждого человека, всего и ни за что, потому что каждый человек — бесполезный слуга, и этически воодушевленный человек отличается от других только тем, что он знает это, что он ненавидит и питает отвращение ко всякому обману. — Если некая строптивая натура борется со своим временем, выносит всяческие лишения, но при этом во весь голос кричит, что последующие времена, история еще покажут, что она говорила истину, то люди полагают, что человек воодушевлен. Ах, нет, он лишь немного хитрее совершенно глупых людей: он не выбирает деньги или самую красивую девушку или же нечто другое подобного рода, он выбирает всемирно-историческое значение — да, он определенно знает, что выбирает. Однако по отношению к Богу и этическому он вероломный любовник, он один из тех, для кого Иуда стал поводырем (Деяния Святых Апостолов, 1, 16): ведь и он тоже продает свое отношение к Богу, пускай и не за деньги. И в то время как он, возможно, реформирует целую эпоху благодаря своему усердию и учению, он pro virili запутывает свое существование, потому что форма его собственной экзистенции неадекватна его учению, потому что, сам себя изымая, он учреждает телеологию, которая делает существование бессмысленным. У короля или философа, вероятно, может состоять в услужении смышленая и талантливая голова, которая охраняет власть короля и отстаивает учение философа и удерживает всех в послушании королю или философу, сама не будучи при этом ни добрым подданным, ни истинным приверженцем. Но в отношении к Богу это довольно глупо. Вероломный любовник, который не хочет быть верным в качестве любовника, но только в качестве всемирно-исторического антрепренера, не будет верным до самого конца. Он не хочет понимать, что между ним и Богом нет ничего, кроме этического; он не хочет понимать, что он должен быть воодушевлен этим; он не хочет понимать, что Бог, не совершая ничего неправого и не отрекаясь от своей сущности, которая есть любовь, мог сотворить человека, наделить его способностями, как никого другого, и поместить в какое-либо отдаленное место и сказать ему: «Переживешь ты теперь человеческое с такой интенсивностью, как никто другой, будешь работать так, что половины могло бы хватить для преобразования эпохи, однако только ты и я, мы одни будем знать об этом, все твое стремление не должно будет иметь совершенно никакого значения ни для одного человека; и все-таки ты должен будешь, понимаешь ты, ты должен будешь желать этического, и ты должен будешь, понимаешь ты, ты должен будешь воодушевиться, поскольку это и есть высочайшее». Этого вероломный любовник не понимает, и еще меньше понимает он следующее: когда воистину воодушевленная этическая индивидуальность, потрясенная серьезностью, возвышается в священной шутке божественного безумия, говоря: «Пускай я даже буду существовать как сотворенный прихоти ради, в этом — шутка, и все же я буду из последних сил желать этического, в этом — серьезность, я не желаю ничего, ничего другого; о, ничего не говорящая значимость, о, шутливая серьезность, о, блаженные страх и трепет; блаженно — быть в состоянии удовлетворять требования Бога, смеясь над требованиями времени, блаженно — отчаиваться из-за невозможности сделать это, когда человек все-таки не отходит от Бога!». Только такая индивидуальность является этической; однако она также постигла, что всемирно-историческое — это композиция, которая не является прямым образом диалектической для этического.

Чем дольше длится жизнь и экзистирующий посредством своих деяний вплетается в существование, тем труднее отделить этическое от внешнего, тем легче метафизическое может, кажется, укрепляться в том,