Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

не с одним, — так возникает иная путаница: этическое должно сначала найти свою конкретность во всемирно-историческом и только в такой конкретности будет заключаться задача для живущих. Этическое является тогда не чем-то исходным, самым исходным в каждом человеке, а, скорее, абстракцией всемирно-исторически пережитого. Люди созерцают всемирную историю и видят, что каждая эпоха имеет свою нравственную субстанцию; люди становятся надменно-объективными и, будучи экзистирующими, не желают тем не менее довольствоваться так называемым субъективным этическим, нет, ныне живущее поколение хочет уже в нынешней жизни открыть для себя всемирно-историческую нравственную идею и поступать, исходя из нее. Ах, чего не сделает немец ради денег, и чего не сделает датчанин вослед, если немец это уже сделал! По отношению к прошлому легко впасть в заблуждение, которое забывает или отчасти может не знать, что принадлежит индивидууму, а что — тому объективному порядку вещей, который и есть дух всемирной истории; но по отношению к ныне живущему поколению и к каждому единичному индивидууму будет занятной комической выдумкой — заставить этическое стать чем-то таким, для открытия чего требуется пророк со всемирно-историческим взглядом на всемирную историю. Счастливое девятнадцатое столетие: если такого рода пророк не появляется, то мы можем спокойно отдыхать, потому что никто тогда не знает, что такое этическое. Довольно забавно, что этическое столь мало принимается в расчет, что занятия в этой области предпочитают проводить для семинаристов и сельских священников; было бы смешно, если бы кто-то сказал, что этическое еще не открыто, но что оно сперва должно быть открыто. Однако не было бы ничего нелепого, если бы он полагал, что этическое должно быть открыто благодаря углублению индивидуума в себя самого и в свое отношение к Богу; но то, что для этого нужен пророк, не судья, нет, а провидец, всемирно-исторический крикун, который с помощью одного глубоко смотрящего и одного голубого глаза, с помощью знания всемирной истории, а возможно, и с помощью кофейной гущи и раскладывания карт открывает этическое, т. е. (ибо здесь мы имеем современный девиз деморализующей этики) то, что требуется временем, — все это вдвойне создает путаницу, за которую любитель посмеяться всегда будет признателен этому мудрецу. Смешно, что этическое должно быть чем-то в этом роде, смешно, что некий провидец должен открыть его, созерцая всемирную историю, где его так трудно увидеть, и, наконец, смешно, что постоянное обхождение со всемирной историей породило такое следствие. То, что может понять самый ограниченный человек, проходящий конфирмацию в исправительном учреждении, превращается благодаря кафедральной мудрости в подлинное спекулятивное глубокомыслие. Ах, пока спекулирующий благородный г-н профессор дает, целиком и полностью, объяснение существованию, он забывает по рассеянности, как он сам называется: что он человек, просто-напросто человек, а не фантастические 3/8 параграфа. Он завершает систему, он объявляет в заключительном параграфе, что намерен открыть этическое, которое данное поколение, а вместе с ним он и я должны реализовать, — потому что оно еще не открыто! Что именно? Этическое или то, чего требует время? Ах, этическое — это давнее изобретение; зато я охотно верю, что еще не открыто то, что требуется временем, несмотря на многочисленные удовлетворительные и в высшей степени респектабельные, но при этом еще неизменно многообещающие попытки нести галиматью.

Если кто-то скажет, что все это — кляузное преувеличение, что те, кто обеспокоен всемирной историей, охотно позволят семинаристам и сельским священникам преподавать популярную этику, что они совершенно ничего не имеют против того, что низшие классы, в особенности, пытаются жить согласно таковой, но что всемирно-исторический интерес указывает на нечто более высокое, некие более великие задачи, то такой ответ в полной мере показывает, что вышесказанное не было никаким кляузным преувеличением, потому что если есть нечто более высокое, то позвольте нам приступить к нему, и чем скорее, тем лучше, однако несчастье в том, что оно еще не открыто. Что же касается более великих задач, то позвольте нам говорить о них совершенно запросто, как говорят друг с другом соседи в вечерних сумерках. Общего высказывания о том, что есть еще более великая задача, недостаточно; оно только в том случае действовало бы воодушевляюще на разумного человека, если бы стало одновременно ясно, что и дивиденды для отдельного участника будут больше. Когда где-нибудь в деревне, где мир и покой приютились под тенью зеленой крыши, маленькое семейство по благочестивому желанию любезного царя водружает курицу на стол и этого хватает на несколько человек, не является ли эта еда чрезвычайно обильной по сравнению с тем богатым столом, где хотя и был приготовлен целый вол, однако участников было так много, что каждому едва ли хватило на пробу? Или когда кто-то, кто обычно любит молчание, тайно находит загадочный путь к одиночеству всеми покинутого человека и здесь находит время и место, чтобы сказать короткое слово, которое все же неописуемо ободряет, — не производит ли такой оратор столь же большое, или, правильнее, бесконечно большее воздействие, чем тот, кто вознаграждается восхищенным девятикратным «ура», — а почему? Потому что он употребляет ключевое слово, которое многие желали бы услышать; следовательно, не потому, что он мудро говорил — ибо шум не позволил бы услышать ясно, что он сказал, — но потому, что он использовал слово, которое может сказать каждый дурак, следовательно, потому, что он был не оратором, а надувателем мехов.

Спекулятивная отвлеченность может быть психологически объяснена только постоянным обращением со всемирной историей, с прошедшим. Вместо того чтобы быть внимательным к самому себе, как тот, кто живет в настоящем и имеет перед собой будущее, чтобы таким образом оказаться психологически способным репродуцировать индивидуальный момент, который является лишь одним из факторов во всемирно-историческом, спекулирующий все смешивает и хочет предвосхитить свое собственное прошлое, чтобы затем дойти до действия, хотя ведь, кажется, довольно легко понять, что если только человек стал чем-то прошлым, то он действовал.

Только сосредоточив внимание на самом себе, я смогу вникнуть в то, как вела себя историческая индивидуальность в ходе своей жизни; и я понимаю ее только в том случае, если сохраняю ее в своем понимании живой, а не поступаю, как дети, которые разбивают на части часы, чтобы понять заключенную в них жизнь, или как спекуляция, которая превращает историческую индивидуальность в нечто совершенно иное, чтобы таким образом понять ее. Обходясь с ней как с чем-то умершим, я не смогу узнать, что значит жить; я должен испытать это на самом себе, и поэтому я должен понять самого себя, а не наоборот, сперва всемирно-историческим образом прийти к превратному пониманию исторической индивидуальности, после чего отправиться дальше и с помощью этого превратного понимания