Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

человек или тот, кто лукавым образом хочет избежать того, чтобы почувствовать себя задетым, мог бы полагать здесь, что я вандал, который хочет нарушить священную тишину на ниве науки и разогнать скот, что я ладзароне, который, став во главе читателей газет и баллотирующихся отщепенцев, хочет, пользуясь восстанием черни, отобрать у тихого ученого его, благодаря счастливой одаренности, благодаря смиренной работе, законно обретенную собственность. Это правда, что найдется очень много людей, которые владеют в мире духа много большим, чем я, но нет никого, кто с большей гордостью и благодарностью по отношению к Богу верил бы в то, что в мире обеспечена вечная сохранность собственности, что всякие проходимцы останутся снаружи. Но если поколение хочет всемирно-исторически халтурить en masse, если оно, деморализованное этим, точно игрой в лотерею, пренебрегает высочайшим, если спекуляция не хочет быть лишена интереса, но устраивает путаницу вдвойне, сперва перепрыгивая этическое, а затем выдавая нечто всемирно-историческое в качестве этической задачи для индивидуума, тогда даже наука предпочтет, чтобы нечто было сказано в этой связи. Нет, пусть будет благословенна наука, пусть будет благословен каждый, кто гонит прочь скотину от своего святилища. Этическое есть и будет наивысшей задачей, которая поставлена перед каждым человеком. И от приверженца науки можно требовать, чтобы он, прежде чем посвятить себя своему делу, этически понял самого себя, чтобы он во время своей работы продолжал этически понимать самого себя, потому что этическое — это вечный вдох и посреди одиночества примиряющая общность с каждым человеком; но тогда больше ни единого слова, кроме восторга перед особо отмеченными и возгласа восхищения перед стремящимися. Тихий ученый не тревожит жизнь, он эротически теряет себя в своей великой работе. Зато ежели некий ретивый ученый хочет проникнуть в сферы экзистенции и там запутать то, что является жизненным принципом в целом, этическое, тогда он как ученый не является преданным любовником и наука выдает его, делая предметом комического обращения.

Только ограниченный человек мог бы полагать, что возражение, которое напоминает о том, что всемирно-историческое рассмотрение является аппроксимацией, имеет свое основание в трусости и вялости, в страхе отшатывающихся от невыполнимой работы. Если направление к этой цели является чем-то высочайшим и речь идет только о страхе перед огромной работой, тогда возражение не заслуживает внимания. Однако возражение является этическим, а потому оно в высшей мере смелое и во всем своем смирении не промахивается мимо своей цели, которая и есть высочайшее. Возражение говорит: этическое — это единственное, что известно, сконцентрироваться на нем — это единственное знание, которое в последний момент не превратится в гипотезу, быть в нем — единственное гарантированное знание, знание, которое не гарантируется ничем другим. Желание этически иметь дело со всемирной историей является этическим недоразумением, в котором истинная наука никогда не провинится. Но в то время как повсюду придерживаются невысокого мнения об этическом, чему все-таки учит жизнь? Подобно тому как было совсем немного влюбленных, подобно тому как было совсем немного верующих, так и истинных этических индивидуальностей, пожалуй, тоже совсем немного. Фальстаф говорит где-то, что у него один раз было честное выражение лица, но год и дата стерлись. Смотрите, это «один раз» может быть сказано самым различным образом в зависимости от того, как проходило стирание; но это «один раз» все же является решающим словом. Возможно, поэт хотел научить нас тому, что индивидуальность, на которой вечная печать Бога, пропечатывающаяся в этическом, стояла бы чисто, ясно и отчетливо, так, как она стояла один раз, — большая редкость; это индивидуальность, для которой время не укладывается, подобно вечности, между ней и той вечной печатью, но для которой даже самая долгая жизнь есть не больше, чем вчерашний день по отношению к могущественному присутствию вечности; это индивидуальность (а нам не следует говорить эстетически, как если бы этическое было счастливой гениальностью), которая день изо дня сражается вспять, чтобы добиться той исконности, каковая была ее вечным истоком! Как редко, по всей видимости, встречается индивидуальность, для которой этическое сохраняет то святое целомудрие, которое бесконечно недоступно для любого, даже самого отдаленного, чужого определения, индивидуальность, которая сохраняет это целомудрие — однако же, нет, давайте говорить этически, — которая добивается его, которая добивается в жизни девственной чистоты этической страсти, по сравнению с которой непорочная чистота ребенка — лишь милая шутка! Ибо с эстетической точки зрения, человек обладает исконностью, богатством, из которого он может даже немного потерять в течение жизни, но с этической точки зрения, он этим обладал: если он ничего не добивается, то теряет все.

Если бы кто-то сказал, что это лишь декламация, что, для того чтобы оказать воздействие, у меня есть лишь немного иронии, немного пафоса, немного диалектики, то я бы ответил: что другое должен иметь тот, кто хочет представить этическое? Может быть, он должен был бы попытаться изложить это объективным образом в § и geläufigt[198]монотонно, так чтобы формой противоречить самому себе? Я полагаю, что ирония, пафос, диалектика суть quod desideratur, если этическое — quod erat demonstrandum. Однако для меня речь никоим образом не идет о том, чтобы своим писательством исчерпать этическое, — поскольку оно бесконечно. Но тем удивительнее то, что его рассматривают как нечто столь незначительное, что известному предпочитают неизвестное, что самому известному из всего предпочитают разнообразные манящие задачи аппроксимации. Пускай всемирная история будет зеркалом и пусть созерцающий сидит и смотрится в него; но давайте не забудем и собаку, которая тоже должна была смотреться в зеркало — и потеряла, что имела[199]. Этическое — это тоже зеркало, и тот, кто в него смотрится, пожалуй, нечто теряет, и чем более он смотрится в него, тем больше теряет — а именно: все неизвестное, чтобы обрести известное. Только в этическом имеют место бессмертие и вечная жизнь; иными словами, всемирная история — это, наверное, зрелище, спектакль, который, наверное, продолжается дальше, — но созерцающий умирает, а созерцание было, наверное, в высшей степени значительным ... времяпрепровождением.

с) Если теперь все это игнорируется и делается допущение, что не следует бросать всемирно-историческое по той причине, что обхождение с ним рискованно, или потому, что кто-то малодушно боится трудностей и хлопот аппроксимации, давайте тогда рассмотрим всемирную историю, но не in concreto, чтобы не быть слишком пространным, каким легко может стать даже тот, кто знает лишь историю Кофода[200], а in abstracto, давайте обдумаем: что нужно видеть во всемирно-историческом.

Если всемирно-историческое должно быть чем-то, а не каким-то в высшей степени неопределенным определением, где, несмотря на все то многое, что узнается о Китае и Мономотапе, в конце концов, все-таки