Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

за всю свою жизнь ни разу не молился настолько внутренне, чтобы при этом у него не было той или другой мешающей мысли. Таким образом, теперь можно было бы снова подумать, что молиться так же трудно, как играть Гамлета, о чем величайший артист должен был сказать, что он только один-единственный раз был близок к тому, чтобы играть его хорошо, и что он хотел бы потратить все свои силы и всю свою жизнь на то, чтобы продолжить изучение этой роли[204]. Не должно ли моление быть чем-то почти таким же важным и многозначительным?

Но в таком случае становление субъективным — весьма похвальная задача, quantum satis для человеческой жизни. И даже если печальная необходимость вынуждает меня торопиться, подобно жене Лота, даже самый хороший человек сполна получит, чем заняться. Если бы я должен был в этом отношении послужить каким-то образом единичному индивидууму в мою эпоху, то моя служба содержала бы в себе намек на притчу о деревьях[205], которые хотели выбрать кедр в короли, чтобы отдыхать в его тени; точно так же и наше время хочет иметь систематическую рождественскую елку, поставленную для того, чтобы отдыхать и проводить вечер; но деревьям пришлось довольствоваться терновником. Если я должен, не в качестве короля, но как простой слуга сравнить себя с терновником, то я скажу, что я такой же неплодотворный, как и он: тени от меня немного, а шипы острые.

Итак, становление субъективным должно быть наивысшей задачей, поставленной каждому человеку, — так же, как высшая награда, вечное блаженство, существует только для субъективного, или, вернее, возникает для того, кто становится субъективным. Итак, становление субъективным должно давать человеку сполна чем заняться, до тех пор пока он живет, так что не с усердным, а только с суетливым может произойти так, что он покончит с жизнью раньше, чем жизнь покончит с ним, и он не может быть оправдан в своем пренебрежительном отношении к жизни, но скорее должен понять, что он, вероятно, неправильно понял задачу жизни, ведь это же само собой вытекает, что она должна иметь силу так же долго, как и сама жизнь, задача жизни: жить. Если индивидуум постиг становление субъективным как свою наивысшую задачу, то при ее исполнении обнаружились бы проблемы, которых вполне хватило бы для мыслящего человека; они развернулись бы с такой же полнотой, как и объективное, которое имеет перед собой объективный мыслитель: он идет все дальше и дальше, никогда не повторяется, пренебрегая углубляющим повторением в собственной мысли, но приводя в изумление эпоху, когда он сначала систематик, потом всемирный историк, потом астроном, ветеринар, водный инспектор, географ и т. д.

Удивительно! Однако, почему же этого должно не хватать, если человек, следуя сократовской мудрости, которая открывает собственную предрасположенность ко всякому злу, прежде чем стать на изготовку в качестве приятного человека, учится делать похожее открытие: самое опасное из всего — это слишком быстро признать свою готовность. Это очень поучительное наблюдение, которое исключительным образом помогает растянуть задачу так, чтобы ее хватило надолго. Давайте задумаемся над этой забавной вещью: наряду с тем, что быстрота, расторопность являются чем-то, что обычно вызывает поощрение и похвалу, есть случай, когда поощрение стоит в обратном отношении к поспешности. Как правило, быстрота превозносится, а в отдельных случаях рассматривается индифферентно, но здесь она должна быть даже предосудительной. Когда на письменном экзамене молодым людям дается четыре часа на подготовку работы, то здесь не имеет значения, будет ли кто-то готов раньше времени или использует все время. Здесь, следовательно, задача — это одно, а время — другое. Но там, где само время является задачей, там ведь будет ошибкой оказаться готовым раньше времени. Предположим, человеку была поставлена задача развлекаться самому по себе один день, а он уже к полудню покончил с развлечением, тогда ведь его быстрота не является заслугой. Точно так же и там, где задачей является жизнь. Покончить с жизнью раньше, чем жизнь покончит с тобой [206] — это как раз не означает покончить с задачей.

Именно так обстоит дело. Мне можно верить, так как и я тоже являюсь власть предержащим, даже если я сам должен это сказать, в то время как обычно меня причисляют, вероятно, к классу семинаристов и деревенских священников. Я обладатель власти, однако моя власть — это не власть правителя или завоевателя, потому что единственная власть, которой я обладаю, это власть сдерживать; моя власть не распространяется далеко, так как я имею власть только над самим собой, но и такой власти я не имею, если не сдерживаю каждое мгновение. У меня нет времени на то, чтобы собираться напрямую сдерживать эпоху, и, кроме того, я думаю, что с этим намерением прямым образом сдержать эпоху дело обстоит точно так же, как если бы пассажир в трамвае держался за переднее сиденье для того, чтобы остановить его: он находится в прямой связи с эпохой, и все же хочет сдержать ее. Нет, единственное — это самому выйти из трамвая и сдерживать самого себя.

Если человек покидает вагон (а ведь особенно в наше время человек, если он вполне современен, постоянно auf der Eisenbahn[207]) и никогда не забывает, что задача в том, чтобы сдерживать, то слишком быстрая готовность будет искушением, поскольку нет ничего более достоверного, чем то, что задачи хватит на всю жизнь. Ошибка тогда не может заключаться в задаче, потому что задача как раз в том и состоит, что ее должно хватать. То, что человека принимают за семинариста или какого-то отстающего, является хорошим знаком, ибо семинаристы и отстающие считаются ведь тугодумами.

Далее приводится несколько примеров, которые при всей своей краткости показывают, как благодаря сдержанности простейшая проблема превращается в сложнейшую, так что нет никакого основания к тому, чтобы торопливо выбирать астрономию, ветеринарную науку и тому подобное, если человек не понял простого. Краткость не может быть здесь препятствием, так как проблемы не завершены.

Например, умирать. Я знаю на сей счет то же самое, что, в общем-то, известно всем людям: что если я приму дозу серной кислоты, то я умру, и то же самое случится, если прыгнуть в воду, заснуть в угарном газу и т. д.; я знаю, что Наполеон всегда носил при себе яд, и Юлий у Шекспира брал его с собой; что стоики считали самоубийство мужественным поступком, а другие считают его трусостью; что человек может умереть от такой смехотворной мелочи, что самый серьезный человек не сможет удержаться от смеха над такой смертью; что