Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

условии, что пробст Трюде, катехизируя, сжалился бы надо мной и показал, каким образом на основании того глубокомыслия, которое он, парафразируя, явил миру, можно построить какое-то одно воззрение на жизнь; ибо, честь и хвала пробсту Трюде, исходя лишь из одного маленького абзаца, у него, определенно, можно выстроить различные воззрения на жизнь, но одного я не могу найти, — ах, ведь в этом как раз и несчастье, это именно то, что мне необходимо, более ничего, потому как я не высокоученый человек[215]. Я знаю, далее, что умерший проф. Пауль Мёллер, который был все-таки хорошо знаком с новейшей философией, очень поздно обратил внимание на бесконечную сложность вопроса о бессмертии, когда он делается простым, когда не спрашивается о новом доказательстве и о мнениях Крети и Плети, нанизанных на нить, или о том, как они лучше всего нанизываются на нить; я знаю также, что в одной работе он пытался прояснить себе этот вопрос и что эта работа несет на себе ясную печать его неприязни по отношению к современной спекуляции. Трудность вопроса обнаруживается именно тогда, когда он делается простым, а не так, как дрессированный приват-доцент спрашивает о бессмертии человека, причем абстрактно понятого человека вообще, о бессмертии человека вообще, что к тому же еще фантастическим образом понимается как род, о бессмертии человеческого рода. Этот дрессированный приват-доцент спрашивает и отвечает в свою очередь в полном соответствии с тем, каким должен быть ответ в глазах хорошо дрессированного читателя. Бедный недрессированный читатель от таких рассуждений только превращается в дурака, подобно слушателю на экзамене, на котором вопрос и ответ были оговорены заранее, или тому, кто приходит в семью, где говорят на своем языке и пускай даже и используют слова родного ему языка, однако понимают под ними нечто другое. Отсюда в общем следует, что ответить очень легко именно потому, что сначала изменили вопрос, почему, собственно, и нельзя отрицать, что ответ был дан, но, пожалуй, можно с полным правом утверждать, что вопрос вовсе не тот, каким он кажется. Если учитель на экзамене должен опрашивать по истории Дании и, зная, что ученик ничего об этом сказать не может, сразу придает экзаминированию другое направление и спрашивает об отношении другой страны к Дании, спрашивая, таким образом, об истории этой другой страны, то можно ли потом сказать, что ученик прошел экзамен по истории Дании? Когда школьники пишут в своих книгах некое слово, добавляя: см. об этом с. 101, а на с. 101 — см. с. 216, а на с. 216 — см. с. 314, и затем, наконец — первоапрельский дурак, — можно ли потом с полным правом сказать, что есть какая-то польза от этого руководства — делающего из тебя дурака? Некая книга поднимает вопрос о бессмертии души; содержание книги, конечно, является, ответом. Но содержание книги представляет собой, в чем читатель убеждается по прочтении, нанизанные на одну нить мнения о бессмертии мудрейших и лучших людей. Таким образом, бессмертие — это мнения о бессмертии мудрейших и лучших людей. Ах ты, великий китайский Бог, есть ли бессмертие? Вопрос о бессмертии является, значит, ученым вопросом? Честь и хвала учености, честь и хвала тому, кто по-ученому может заниматься ученым вопросом о бессмертии, но вопрос о бессмертии — это сущностным образом не ученый вопрос, это вопрос внутренности, который субъект, становясь субъективным, должен задать себе сам. Объективно на этот вопрос совершенно невозможно ответить, поскольку невозможно объективно спрашивать о бессмертии, так как бессмертие — это как раз усиление и наивысшее развитие развитой субъективности. Этот вопрос может выступить только в силу настоящего желания стать субъективным — каким же образом на него можно тогда ответить объективно? Сообща на этот вопрос невозможно ответить, поскольку он не может быть выдвинут сообща, потому что только субъект, который хочет стать субъективным, может постичь этот вопрос и правильно его задать: становлюсь ли я или являюсь ли я бессмертным. Смотрите, во многих вещах люди могут объединяться; так, несколько семей могут объединиться в одной ложе в театре и три отдельных господина могут объединиться на предмет одной верховой лошади, так что каждый будет ездить каждый третий день. Но не так с бессмертием, сознание о моем бессмертии принадлежит целиком мне одному; именно в то мгновение, когда я сознаю для себя свое бессмертие, я абсолютно субъективен, и я не могу стать бессмертным в компании с двумя другими отдельными господами из круга общения. Собиратели подписей, которые добывают многочисленные подписи мужчин и женщин, ощущающих обычно потребность в том, чтобы стать бессмертными, также не получают никакой пользы от своих хлопот, потому что бессмертие — это благо, которого нельзя добиться многочисленными подписями. Систематическим образом бессмертие тоже не может быть доказано. Ошибка лежит не в доказательстве, а в том, что не хотят понять, что с систематической точки зрения весь этот вопрос — нонсенс, так что вместо того, чтобы искать дополнительные доказательства, следовало бы, скорее, попытаться стать немного субъективным. Бессмертие — это самый страстный интерес субъективности, именно в интересе как раз и лежит доказательство; если человек, систематически вполне последовательно, от него систематическим образом объективно абстрагируется, Бог знает тогда, что такое бессмертие, или хотя бы, что означает желание доказать его, или что это за идея-фикс — концентрироваться на нем в дальнейшем. Если бы бессмертие можно было систематическим образом подвесить, подобно шляпе Гесслера[216], перед которой все мы, проходя мимо, должны были бы снимать шляпы, то это не означало бы быть бессмертным или осознавать бессмертие. Невероятные старания системы доказать бессмертие — напрасные хлопоты и смешное противоречие: хотеть систематически доказать вопрос, имеющий то примечательное свойство, что он не может быть изложен систематически. Это то же самое, что хотеть нарисовать Марса в доспехах, которые делают его невидимым. Вся соль заключается в невидимости, а в случае с бессмертием вся соль — в субъективности и субъективном развитии субъективности. — Таким образом, вопрос ставится экзистирующим субъектом совершенно просто, вопрос не о бессмертии вообще, ибо такого фантома вовсе не существует, а о его бессмертии; он спрашивает о своем бессмертии, о том, что это значит — стать бессмертным, может ли он что-нибудь сделать, чтобы стать таковым, или он становится таковым без всяких околичностей, или же он бессмертен, но может таковым становиться. В первом случае он спрашивает, может ли иметь значение и какое, если с его позволения какое-то время прошло неиспользованным, и нет ли, быть может, более великого и более маленького бессмертия; во втором случае спрашивается, какое значение должно иметь для всей его человеческой экзистенции, если наивысшее в жизни