Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

общества; положим, я оказался бы на правой стороне, но при этом попал в другой класс; положим, вечность была бы такой просторной, что я не смог бы даже увидеть Его Преподобие, который великодушно поручился за то, что мы снова увидимся! Но горе мне, если бы глубоко внутри я был осужден Богом за то, что, пребывая во лжи, я хотел быть систематическим и всемирно-историческим образом и забыл, что это такое — быть человеком, забыв тем самым, что это должно означать, что он есмь Бог, — горе мне! Горе мне во времени, а еще ужаснее, когда он настигнет меня в вечности! Его суд — последний и он же единственный, его всепроникающего знания невозможно избежать, ибо оно внедряется и пронизывает своим воздействием вдоль и поперек слабейшее движение моего сознания, его самое тайное общение с самим собой; его присутствие — вечная со-временность, — и я должен отважиться устыдиться перед ним!

Это звучит почти серьезно; если бы я только рискнул апеллировать к видениям и откровениям и к тому, что у меня красное лицо, тогда очень многие, вместо того чтобы считать это кровяным застоем, приняли бы это со всей серьезностью. Ибо подобно тому, как при жизни Сократа требование времени состояло в том, чтобы плакать и ныть перед судом, умоляя о помиловании — тогда бы он был оправдан, — так и требование нашего времени состоит в том, чтобы всемирно-исторически вопить и систематически кукарекать, провозглашая, что ты и есть тот, кого ждали. Но я не могу сослаться на чудо, — ах, это был счастливый жребий д-ра Хёртеспринга[221]! Согласно его собственному очень хорошо написанному отчету он стал приверженцем гегелевской философии благодаря чуду, произошедшему с ним в Гамбурге, в отеле Streit (никто из обслуги, правда, ничего не заметил), пасхальным утром, — философии, которая полагает, что никаких чудес не бывает. Удивительный знак времени; если этот человек — не ожидаемый философ, кто же еще тогда знает требование времени так же, как он! Удивительный знак времени, куда более прекрасный и значимый, чем обращение Павла, ибо то, что Павел благодаря чуду был обращен в учение, которое само себя провозглашает как чудо, это слишком прямолинейно; но благодаря чуду быть обращенным в учение, которое никакого чуда не допускает, это скорее несуразица. Чудо случилось пасхальным утром. Год и число совершенно безразличны по отношению к такому поэтическому герою и такому поэтическому пасхальному утру, это вполне могло быть то же самое пасхальное утро, что и в гётевском Фаусте, даже если оба современника, д-р Хёртерспринг и Фауст в гётевском Фаусте, пришли к разному результату! Кто вздумает отважиться на объяснение такого чуда! Все остается бесконечно загадочным, даже если предположить, что Пасха в этом году выпала очень рано, например на первое апреля, так что доктор, став гегельянцем, стал одновременно и первоапрельским дураком — подходящее, сообразно фантазии, поэтическое вознаграждение за романтическое желание украсить переход к гегелевской философии, ценность которой состоит именно в методе, следовательно, не приемлет романтизм.

Видите, я не могу услужить ни чудом, ни чем-то бесконечно значительным; нет, я действительно не могу. Я должен просить каждого чуткого человека, будь он далеко или близко, в городе или вне его, быть убежденным в том, что я более чем охотно удовлетворил бы требования времени, но истина для меня — это самое дорогое; а истина здесь не меньше, чем чудо, и потому рассказ не должен быть неким чудесным и wunderbar[222] рассказом о крайне незначительном событии, которое и не произошло посему в том далеком неизвестном городе на западе, ганзейском Гамбурге, куда лишь изредка забредает путешественник.

Уже, пожалуй, четыре года прошло с тех пор, как мне пришла в голову мысль попробовать себя в качестве писателя. Я совершенно отчетливо помню, что это было воскресенье, совершенно верно, да, это было в воскресенье, после полудня, я сидел, как обычно, в кафе снаружи, во Фредериксбергском саду, в том дивном саду, который для ребенка был волшебной страной, где жили король с королевой, в том чудесном саду, который для юноши был счастливым развлечением посреди общей радостной оживленности народа; в том приветливом саду, где взрослому так покойно в грустном возвышении над миром и тем, что ему принадлежит, где даже завидное величие королевского достоинства является тем, чем оно и представляется оттуда, — воспоминанием королевы о своем умершем господине; я сидел там, как обычно, и курил свою сигару. К сожалению, есть только одно сходство, которое я мог бы выискать между началом моего крохотного философского усилия и чудесным началом того поэтического героя, — это было в публичном месте. Помимо этого нет больше никакого сходства, и хотя я автор Крох, я настолько незначителен, что стою фактически вне литературы; я даже не преумножил список литературы в плане подписки, и обо мне воистину нельзя сказать, что я занимаю в нем значимое место.

Я был студентом десять лет, и хотя я никогда не ленился, вся моя деятельность была все-таки лишь блистательной бездеятельностью, тем родом занятости, к которому я был очень расположен и в отношении которого обладал, по-видимому, некоторой гениальностью. Я много читал, а остаток дня проводил, бесцельно прогуливаясь и размышляя или же размышляя и бесцельно прогуливаясь, но все так и оставалось, продуктивный росток во мне растрачивался день ото дня, поглощаемый в своем первом цветении. Необъяснимая власть постоянно сдерживала меня, связывая силой своего убеждения. Этой властью была моя беспечная леность; она не похожа на пылкое желание любви или сильное побуждение вдохновения, она, скорее, как женщина в доме, которая сдерживает человека и при которой у него все очень хорошо, настолько хорошо, что ему и в голову никогда не придет захотеть жениться; я, в общем-то, неплохо знаком с удобствами жизни, но скажу со всей определенностью, что из всех удобств леность — самая удобная.

Итак, я сидел и курил сигару, пока не погрузился в раздумья. Среди прочего я припоминаю вот это: пройдут годы, сказал я самому себе, и ты станешь старым человеком, который ничего из себя не представляет и ничего так и не предпринял. Зато повсюду, куда бы ты ни взглянул, в литературе или в жизни, ты видишь имена и образы чевствуемых, высокоценимых и одобрительно приветствуемых людей, только заявляющих о себе или уже являющихся предметом разговоров, многочисленных благодетелей эпохи, которые знают, как принести пользу человечеству, делая жизнь все легче и легче, одни — благодаря железной дороге, другие — благодаря омнибусам и пароходам, третьи — благодаря телеграфу, четвертые — благодаря легко понимаемым обзорам и кратким сообщениям обо всем, что достойно внимания,