Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Субъективная рефлексия обращается вовнутрь к субъективности и хочет в этой интериоризации быть рефлексией истины, и таким образом, подобно тому как в предыдущий раз, когда достигалась объективность, исчезала субъективность, здесь сама субъективность становится итоговым, а объективное — исчезающим. Здесь ни на одно мгновение не забывается, что субъект — это экзистируюший и что экзистирование находится в становлении, и что поэтому характерное для истины тождество мышления и бытия является абстрактной химерой и, воистину, лишь вожделением твари, не потому, что истина не такова, а потому, что познающий является экзистирующим, и, таким образом, истина не может быть для него истиной тождества до тех пор, пока он экзистирует. Если это положение не удерживается, то мы с помощью спекуляции вступаем сразу же в сферу фантастического Я-Я, которое новейшая спекуляция, конечно, использовала, но не объяснила, каким образом относится к нему единичный индивидуум, а ведь, Господи Боже, больше, чем единичным индивидуумом, ни один человек никогда не является.

Если бы экзистирующий действительно мог быть вне себя самого, истина была бы для него чем-то законченным, но где эта точка? Я-Я — это математическая точка, которая вовсе не существует, и потому каждый вполне может занять эту точку зрения, никто не стоит здесь на пути у другого. Только моментами единичный индивидуум, экзистируя, может быть в единстве бесконечности и конечности, которое превосходит экзистирование. Такой момент — это мгновение страсти. Современная спекуляция мобилизовала все для того, чтобы индивидуум объективно мог превзойти себя самого, но это совершенно невозможно сделать: экзистенция сдерживает, и если бы философы в наши дни не стали наемными писарями на службе у неугомонного фантастического мышления, спекуляция увидела бы, что самоубийство является единственным практическим истолкованием ее предприятия. Однако современная пишущая спекуляция придает мало веса страсти, и все же страсть для экзистирующего — это как раз наивысшая точка экзистенции, а мы ведь и есть экзистирующие. Пребывающий в страсти экзистирующий субъект делается бесконечным в вечности фантазии, и все же одновременно он самым определенным образом является сам собой. Фантастическое Я-Я — это не бесконечность и конечность в их тождестве, ибо ни первое, ни второе недействительны, это фантастический союз в облаках, бесплодное объятие [232], и отношение единичного Я к этому миражу никогда не указывается.

Всякое сущностное познание касается экзистенции, или: только познание, имеющее сущностное отношение к экзистенции, является сущностным познанием. Познание, которое не затрагивает экзистенцию во внутреннем погружении рефлексии, является, по сути, случайным познанием, степень и охват которого, по сути, безразличны. То, что сущностное познание сущностно относится к экзистенции, не означает, однако, что речь идет о приведенном выше абстрактном тождестве между мышлением и бытием, и не означает также, на объективный манер, что знание относится к чему-то существующему как к своему предмету, но имеет в виду, что знание относится к познающему, который сущностно является экзистирующим, и что поэтому все сущностное познание сущностно относится к экзистенции и к экзистированию. Только этическое и этико-религиозное познание является поэтому сущностным познанием. Всякое этическое и этико-религиозное познание сущностным образом относится к тому, что познающий экзистирует.

Опосредование — это такой же мираж, как и Я-Я. С абстрактной точки зрения все есть и ничто не становится. В таком случае опосредование не может найти для себя место в абстракции, так как имеет своей предпосылкой движение. Нечто существующее, конечно, может быть предметом объективного знания, но поскольку знающий субъект является экзистирующим и как таковой сам находится в становлении, спекуляция должна прежде всего объяснить, каким образом единичный экзистирующий субъект относится к знанию, обеспечиваемому опосредованием, что он такое в это мгновение, не является ли он, например, в это мгновение несколько рассеянным, где он при этом находится, не на Луне ли? Люди только и говорят, что об опосредовании; не является ли тогда человек опосредованием — наподобие того как Пер Дэгн полагал, что имприматур — это человек[233]? Как получается у человека стать чем-то таким; дочитывается человек, что ли, до такого достоинства, этого великого Philosophicum, или магистрат присуждает его, подобно месту звонаря или могильщика? Нужно просто попытаться вникнуть в эти и другие подобного рода честные вопросы честного человека, который ведь тоже охотно был бы опосредованием, если бы только мог стать им законным и добропорядочным образом, а не говоря ein, zwei, drei kokolorum или забывая, что сам он — экзистирующий человек, для которого, следовательно, экзистирование — это нечто сущностное, и этико-религиозное экзистирование — подходящее quantum satis. Спекулянту это, возможно, покажется abgeschmackt[234] — спрашивать таким образом, но речь идет, собственно, о том, чтобы не полемизировать в неверном месте и, значит, даже не начинать фантастически-объективно рro и contra рассуждать, есть опосредование или нет, но крепко держаться вопроса, что это такое — быть человеком.

Чтобы прояснить разницу между путями объективной и субъективной рефлексии, я покажу теперь искание субъективной рефлексии, обращенное назад, в глубину внутренности. Наивысший момент внутренности в экзистирующем субъекте — это страсть, страсти отвечает истина как парадокс, и то, что истина становится парадоксом, коренится именно в ее отношении к экзистирующему субъекту. Так одно отвечает другому. Вместе с забвением того, что человек — это экзистирующий субъект, уходит и страсть, и, соответственно, истина не становится никаким парадоксом, а познающий субъект, отдаляясь от того, чтобы быть человеком, становится чем-то фантастическим, истина же становится фантастическим предметом для этого познающего.

Если об истине спрашивают объективно, то насчет истины рефлексируют объективно как насчет предмета, к которому относится познающий. Здесь рефлексируют не насчет отношения, но насчет того, что познающий относится именно к истине, к истинному. Если только то, к чему он относится, является истиной, истинным, тогда субъект принадлежит истине. Если об истине спрашивают субъективно, то рефлексируют субъективно насчет отношения индивидуума; если только это Как отношения принадлежит истине, тогда индивидуум принадлежит истине, даже если он таким образом относится к неистине? [235] Давайте возьмем в качестве примера познание Бога. Объективно здесь рефлексируют насчет того, что это — истинный Бог; субъективно — насчет того, что индивидуум относится к чему-то таким образом, что его отношение воистину является богоотношением. На какой же из сторон находится истина? Ах, следует ли нам здесь прибегать к опосредованию и говорить: она не находится ни на одной из сторон, она обретается в опосредовании? Отлично сказано, если бы только еще кто-нибудь мог сказать, каким образом у экзистирующего получается быть в опосредовании, потому что быть в опосредовании значит быть готовым, тогда