Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

придает этому прямо противоположное направление, а именно: что объективность — это истина. Спекуляция определяет субъективность негативно, ориентируясь на объективность. Другое же определение само себе препятствует самим своим началом, что и делает внутренность более внутренней. С сократической точки зрения, субъективность — это неистина, если она не хочет постичь, что субъективность — это истина, но, хочет, например, быть объективной. С другой стороны, субъективность, желая приступить к тому, чтобы стать истиной, становясь субъективной, сталкивается с той трудностью, что она неистина. Таким образом работа отступает назад, т. е. назад во внутренность. Путь отнюдь не ведет к чему-то объективному, так что уже одно начало, и то лежит глубже в субъективности.

Но субъект не может быть неистиной вечно, или насчет него нельзя предположить, что он был таковой вечно; он должен был стать ею во времени или становится ею во времени. Сократический парадокс заключался в том, что вечная истина относилась к экзистирующему, но теперь экзистенция второй раз отметила экзистирующего: с ним произошло столь сущностное изменение, что он никоим образом не может, сократически припоминая, отступить назад в вечность. [244] Делать это — значит спекулировать, быть в состоянии спекулировать, однако же аннулировать такую возможность, постигая интериоризацию в экзистенции, — это сократическое; но теперь трудность заключается в том, что то, что сопровождало Сократа как аннулируемая возможность, стало невозможностью. Если спекулирование уже по отношению к сократическому было сомнительной заслугой, то теперь оно является лишь неким конфузом.

Парадокс выступает тогда, когда совмещаются вечная истина и экзистирование, но каждый раз, как экзистирование подчеркивается, парадокс становится яснее и яснее. С сократической точки зрения познающий является экзистируюшим, но теперь экзистирующий отмечен таким образом, что экзистенция произвела в нем сущностное изменение.

Давайте называть теперь неистину индивидуума грехом. С точки зрения вечности он не может быть во грехе, или относительно него нельзя предположить, что он был вечно во грехе. Следовательно, становясь экзистирующим (ибо вначале ведь субъективность — это неистина), он становится грешником. Он не рождается грешником в том смысле, что уже до его рождения предполагается, что он грешник, но он рождается во грехе и как грешник. Мы можем называть это первородным грехом. Но если экзистенция обрела таким образом власть над ним, тогда ему воспрепятствовано в том, чтобы благодаря припоминанию отступать назад в вечность. Если парадоксальным было уже то, что вечная истина относилась к экзистирующему, то тот факт, что она относится к такого рода экзистирующему, является абсолютно парадоксальным. Но чем труднее становится для него, припоминая, извлечь себя из экзистенции, тем более внутренним может стать его экзистирование в экзистенции; и когда это становится для него невозможным, когда он так внедрен в экзистенцию, что задняя дверь припоминания оказывается навеки заперта, тогда внутренность становится наиглубочайшей. Но давайте не будем никогда забывать, что в этом состояла как раз заслуга Сократа — подчеркнуть, что познающий является экзистирующим, потому что ведь чем труднее становится вопрос, тем больше соблазняется человек помчаться по легкому пути спекуляции, прочь от ужасов и решений к известности, чести, благоденствию и т. д. И если уже Сократ постиг всю затруднительность того, чтобы, спекулируя, изымать себя из экзистенции назад в вечность, поскольку ведь не было у экзистирующего никакой другой затруднительности, кроме той, что он экзистировал, и той, следовательно, что экзистирование было чем-то сущностным, то теперь это невозможно. Человек должен идти вперед, назад — невозможно.

Субъективность — это истина. В силу отношения вечной сущностной истины к экзистирующему возник парадокс. Давайте теперь пойдем дальше, давайте считать, что вечная сущностная истина сама является парадоксом. Б силу чего выступает парадокс? В силу того, что вечная сущностная истина и экзистирование совмещаются. Значит, если мы производим такое совмещение в самой истине, то истина становится парадоксом. Вечная истина возникла во времени. Это парадокс. Если в предыдущем случае грех мешал субъекту изымать самого себя назад в вечность, то теперь ему не нужно беспокоиться об этом, потому что теперь вечная сущностная истина не позади, но выходит вперед него в силу того, что сама экзистирует или экзистировала, так что если индивидуум, экзистируя, не постигает в экзистенции истину, он никогда ее не обретает.

Нигде экзистенция не может акцентироваться острее, чем здесь. Обман спекуляции, намеревающейся благодаря припоминанию извлечь себя из экзистенции, становится невозможен. Здесь речь может быть лишь о том, чтобы постичь это; каждая спекуляция, которая желает быть спекуляцией. знает ео ipso, что она не постигла этого. Индивидуум может отбросить все это и прибегнуть к спекуляции, но принять и затем собираться упразднить посредством спекуляции — невозможно, потому что принятое прямо рассчитано на то, чтобы препятствовать спекуляции.

Если вечная истина относится к экзистирующему, она становится парадоксом. В объективной неопределенности и неведении парадокс отталкивает во внутренности экзистирующего. Но поскольку парадокс не является парадоксом в самом себе, он внутренне отталкивает недостаточно; а без риска нет веры, чем больше риска, тем больше веры; чем больше объективной надежности, тем меньше внутренности (ибо внутренность — это и есть субъективность); чем меньше объективной надежности, тем глубже возможная внутренность. Если парадокс является парадоксом в самом себе, он отталкивает в силу абсурда, и соответствующая этому страсть внутренности — вера. — Субъективность, внутренность — это истина, иначе мы забыли бы заслугу Сократа; однако нет более сильного выражения для внутренности, чем после того, как припоминающее отступление из экзистенции назад в вечность сделалось невозможным: нет тогда более сильного выражения для внутренности, чем верить, верить перед лицом истины как парадокса, в страхе перед грехом и с этой болью, с невероятным риском объективности. А без риска нет никакой веры, даже сократической, и еще меньше — той, о которой мы здесь говорим.

Когда Сократ верил, что Бог существует, он со всей страстью внутренности удерживал объективную неопределенность, а в этом противоречии, в этом риске и заключается как раз вера. Теперь все иначе: вместо объективной неопределенности имеет место определенность насчет того, что с объективной точки зрения это является абсурдом, и этот абсурд, удерживаемый в страсти внутренности, и есть вера. Сократическое неведение — остроумная шутка по сравнению с серьезностью абсурда, а сократическая экзистирующая внутренность — греческая беззаботность по сравнению с напряжением веры.

Что же такое абсурд? Абсурд — это то, что вечная истина стала существовать во времени, что Бог возник, родился, вырос и т. д.; он стал существовать совершенно точно так же, как единичный человек, не отличить от другого человека, так как любая непосредственная узнаваемость — это досократовское язычество и, с иудейской точки зрения, идолопоклонство; всякое определение того, что действительно идет дальше сократического, должно быть сущностным образом отмечено отношением к тому,