Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

нет никакого бесконечного решения, и тогда объективно это верно, что различие между добром и злом, а вместе с ним и принцип противоречия снимаются, и тем самым снимается и бесконечное различие между истиной и ложью. Место решения — только в субъективности, желание же стать объективным — это неистина. Решающее — это страсть бесконечности, не ее содержание, ибо ее содержание — это как раз она сама и есть. Таким образом, истина — это субъективное Как и субъективность.

Но именно потому, что субъект является экзистирующим, Как, которое субъективно акцентируется, оказывается также диалектическим в отношении времени. В мгновение решения страсти, когда путь резко уходит прочь от объективного знания, все выглядит так, как если бы бесконечное решение тем самым было завершено. Однако в то же самое мгновение экзистирующий принадлежит временности, и субъективное Как превращается в стремление, которое получает импульс и повторно оживляется решительной страстью бесконечности, но которое все же является стремлением.

Если субъективность — это истина, определение истины должно содержать в себе одновременно выражение противоположности по отношению к объективности, напоминание о расхождении путей, и это выражение будет свидетельствовать вместе с тем о натянутости внутренности. Вот такая дефиниция для истины: истина — это объективная неопределенность, удерживаемая в усвоении самой страстной внутренности, наивысшая истина, каковая есть для экзистирующего. Там, где путь сворачивает (а где это, объективно невозможно сказать, ибо это и есть как раз субъективность), объективное знание на время откладывается. В объективном плане человек имеет здесь лишь неопределенность, но именно это и приводит в напряжение бесконечную страсть внутренности, а истина как раз и заключается в таком рискованном предприятии: со страстью бесконечности выбрать объективно неопределенное. Чтобы найти Бога, я созерцаю природу, и я вижу всемогущество и мудрость, но я вижу также много другого, что ужасает и тревожит. Summa summarum от этого остается объективная неопределенность, но именно потому внутренность столь и велика, что она охватывает объективную неопределенность со всей страстью бесконечности. Объективность дана, например, в отношении математического положения, но поэтому ее истина и является безразличной истиной.

Однако данное определение истины является описанием веры. Без риска нет никакой веры. Вера и есть противоречие между бесконечной страстью внутренности и объективной неопределенностью. Если я могу объективно постичь Бога, то я не верю, но именно потому, что я не могу этого сделать, именно поэтому я должен верить; и если я хочу сохранять себя в вере, я должен постоянно следить, чтобы я удерживал объективную неопределенность, что я «на 70 000 сажень воды» в объективной неопределенности и все же верю.

В положении, что субъективность, внутренность, — это истина, заключена сократовская мудрость, бессмертная заслуга которого состоит как раз в обращении внимания на сущностное значение экзистирования, на сущностное значение того, что познающий является экзистирующим, — вот почему в своем неведении Сократ посреди язычества в высшем смысле оставался в истине. В наше объективное время уже довольно сложно понять, что несчастье спекуляции в том и состоит, что она снова и снова забывает, что познающий является экзистирующим. «Но идти дальше Сократа, когда так и не постигли сократическое, — это, по меньшей мере, не по-сократовски». Ср. мораль Крох.

Давайте теперь, как в Крохах, испробуем с этого места мыслительное определение, которое действительно идет дальше. Истинно оно или неистинно, мне до этого нет никакого дела, потому что я лишь экспериментирую, однако чего здесь можно требовать, так это того, чтобы совершенно ясно предполагалось понимание сократического, так чтобы я, по меньшей мере, не оказался снова позади Сократа.

Если истина — это субъективность, внутренность, тогда истина, определенная объективно, — это парадокс, и тот факт, что с объективной точки зрения истина является парадоксом, показывает как раз, что истина — это субъективность, поскольку ведь объективность отталкивает, и отталкивание объективности, или выражение для отталкивания объективности, — это натянутость и силомер внутренности. Парадокс — это объективная неопределенность, которая является выражением для страсти внутренности, каковая и есть истина. Таково сократическое. Вечная сущностная истина, т. е. та истина, которая сущностным образом относится к экзистирующему, сущностно затрагивая экзистирование (всякое другое знание, с сократической точки зрения, случайно, его степень и охват — безразличны), это парадокс. Однако же сама вечная сущностная истина — это никоим образом не парадокс, но является таковым в силу отношения к экзистирующему. Сократовское неведение — это выражение для объективной неопределенности, внутренность экзистирующего — это истина. Предвосхищая дальнейшее, хочу заметить следующее: сократовское неведение — это аналог понятию абсурда, разве что в отталкивании абсурда еще меньше объективной определенности, потому что есть лишь определенность насчет того, что это абсурдно, и именно поэтому здесь бесконечно большая натянутость во внутренности; сократовская внутренность в экзистировании — это аналог вере, разве что внутренность веры, соответствующая не отталкиванию неведения, а отталкиванию абсурда, бесконечно глубже.

С сократической точки зрения вечная сущностная истина никоим образом не парадоксальна в самой себе, но является таковой лишь в силу отношения к экзистирующему. Это выражено в другом сократовском положении: всякое познание является припоминанием. Это положение указывает на начало спекуляции, но поэтому Сократ и не стремился вникать в него, оно стало, по сути, платоновским. Именно здесь путь резко сворачивает, и Сократ сущностным образом акцентирует экзистирование, тогда как Платон, предавая это забвению, теряется в спекуляции. Бесконечная заслуга Сократа в том именно и заключается, что он был экзистирующим мыслителем, а не спекулянтом, забывающим, что такое экзистирование. Поэтому для Сократа то, что всякое познание является припоминанием, в мгновение отстранения и как постоянно аннулируемая возможность спекулирования означает двоякое: 1) что познающий сущностно integer и для него нет никакой другой щекотливости в связи с познанием вечной истины, кроме той, что он экзистирует, и эта затруднительность для него столь сущностна и решающа, что она означает, что экзистирование, интериоризация в экзистировании и благодаря ему — это истина; 2) что экзистенция во временности не имеет никакого решающего значения, поскольку постоянно есть возможность, припоминая, вернуться назад в вечность, даже если эта возможность постоянно аннулируется тем, что интериоризация в экзистировании заполняет время. [241] [242] [243]

Бесконечная заслуга сократического заключалась именно в акцентировании того, что познаюший — это экзистирующий и что экзистирование — это нечто сущностное. Идти дальше, не понимая этого, не велика заслуга. Значит, именно это мы и должны держать in mente и затем посмотреть, нельзя ли все-таки изменить формулу таким образом, чтобы действительно пойти дальше, чем Сократ.

Итак, субъективность, внутренность суть истина; есть ли более внутреннее выражение для этого? Да, если разговор о том, что субъективность и внутренность суть истина, начинается таким образом: субъективность — это неистина. Не надо спешить. Спекуляция тоже говорит, что субъективность — это неистина, но