Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Однако если это может произойти только упомянутым образом, т. е. сказав ein, zwei, drei kokolorum или обвязав шнурок вокруг маленького пальца и метнув его, если в полнолуние, в отдаленное место, тогда я лучше останусь тем, кто я есть, — жалким экзистирующим единичным человеком.

Тогда в этих дефинициях бытие должно пониматься намного абстрактнее, как абстрактная передача или абстрактный прообраз того, что такое бытие in concreto как бытие эмпирическое. При таком понимании ничто не препятствует тому, чтобы истина абстрактно была определена как нечто готовое, поскольку согласованность между мышлением и бытием, если смотреть абстрактно, всегда готова, тогда как начало становления лежит именно в конкретности, от которой абстракция, абстрагируясь, отворачивает взгляд.

Но если бытие понимается таким образом, тогда эта формула является тавтологией, т. е. мышление и бытие значат одно и то же, и согласованность, о которой говорится, — это лишь абстрактное тождество с самим собой. Ни одна из формул поэтому не говорит ничего больше, кроме того, что истина есть, в смысле акцентирования копулы: истина есть, — иными словами: истина — это удвоение, истина — это первое, но второе истины — т. е. что она есть, — это то же самое, что и первое: это ее бытие — абстрактная форма истины. Таким образом выражается, что истина — это не нечто единичное, а совершенно абстрактным образом некое удвоение, которое, однако, в то же мгновение снимается.

Абстракция может продолжать описывать это сколько ей угодно — она никогда не продвинется дальше. Коль скоро бытие истины становится эмпирически конкретным, истина сама находится в становлении, она, пожалуй, снова — таково предчувствие — является согласованностью между мышлением и бытием, и это, пожалуй, действительно так для Бога, но не так для экзистирующего духа, ибо он сам, экзистируя, находится в становлении.

Для экзистирующего духа qua экзистирующего вопрос об истине остается, потому что абстрактный ответ имеет силу только для того абстрактума, каковым экзистирующий дух становится, абстрагируясь от самого себя qua экзистирующего, что он может делать только моментами, тогда как сам он в такие мгновения все же платит существованию свой долг тем, что все равно экзистирует. Итак, это именно экзистирующий дух спрашивает об истине, и спрашивает, вероятно, для того, чтобы экзистировать в ней, — так или иначе, но спрашивающий осознает, что он единичный экзистирующий человек. Поэтому я верю, что могу сделать себя понятным для каждого грека и для каждого разумного человека. Если у немецкого философа есть желание притворяться и, прежде всего, претворяться в нечто сверхразумное, фантастически разукрашивая себя, подобно алхимикам и колдунам, для того чтобы максимально удовлетворительным образом ответить на вопрос об истине, то меня это не касается, равно как и его удовлетворительный ответ, который, наверное, тогда максимально удовлетворительный, когда ты переодет во что-то фантастическое. Делает ли это немецкий философ или нет, в этом легко может убедиться всякий, кто вдохновенно, всей душой, сосредоточился на том, чтобы следовать за подобным мудрецом, без всякой критики, лишь послушно используя его указания, чтобы, основываясь на них, сформировать свою экзистенцию; именно подобное воодушевленное отношение к немецкому профессору, отношение ученика, становится отличнейшей эпиграммой на него, ибо такому спекулянту ничем другим и не услужишь, как честным и воодушевленным рвением ученика, нацеленным на то, чтобы выразить и реализовать, чтобы, экзистируя, усвоить его мудрость, поскольку она ведь нечто такое, что г-н профессор вообразил себе, написал об этом книжки, но сам никогда не пробовал, ему даже и в голову не приходило, что это должно быть сделано. Есть спекулянты, которые, подобно таможенному писаке [226], записывавшему так, что он сам потом не мог прочитать написанное, придерживаясь того мнения, что его делом было лишь писать, тоже лишь пишут и пишут нечто такое, что оказывается нонсенсом, как только должно быть прочитано — смею ли я так говорить — с помощью действия, при условии, конечно, что это не предназначено для каких-то фантастических существ.

В то время как для экзистирующего духа qua экзистирующего вопрос об истине сохраняется, абстрактная редупликация истины выступает снова, но сама экзистенция, экзистенция в спрашивающем, который все же экзистирует, держит эти два момента отдельно друг от друга, и рефлексия показывает два отношения. Для объективной рефлексии истина становится чем-то объективным, предметом, и дело заключается в том, чтобы отвернуться от субъекта; для субъективной рефлексии истина становится усвоением, внутренностью, субъективностью, и дело заключается именно в том, чтобы, экзистируя, углубляться в субъективность.

Но что потом? Должны ли мы и дальше придерживаться этой дизъюнкции, или же опосредование предлагает здесь свое благосклонное содействие, благодаря которому истина становится субъект-объектом? Почему нет? Но не может ли тогда опосредование помочь также экзистируюшему — пока он экзистирует — самому стать опосредованием, которое осуществляется, ведь sub specie aetemi, тогда как бедный экзистирующий имеет место лишь экзистируя? Однако же, это не может помочь одурачить человека, заманить его субъект-объектом, когда у него самого есть препятствие, не позволяющее ему достичь состояния, в котором он мог бы относить себя к такому субъект-объекту, то препятствие, что сам он, экзистируя, находится в становлении. Какой прок от того, чтобы объяснять, каким образом вечную истину следует понимать по образу вечности, если тот, кто должен пользоваться таким объяснением, наталкивается на препятствие, не позволяющее ему понимать это таким образом, то препятствие, что он экзистирующий и оказывается всего лишь фантастом, который вообразил бытие sub specie aeteni, если он, следовательно, должен браться как раз за объяснение: каким образом вечную истину следует понимать в рамках временной определенности того, кто, экзистируя, сам есть во времени, что, конечно, благородный профессор и сам признает, — как же иначе, если он каждый квартал получает свое жалование. Благодаря субъект-объекту опосредования мы лишь вернулись к абстракции, потому что определение истины как субъект-объекта — это совершенно то же самое, что истина есть, т. е. истина — это удвоение. Таким образом, высокая мудрость снова была настолько рассеяна, что забыла, что это именно экзистирующий дух спрашивал об истине, — или, может быть, экзистирующий дух сам является субъект-объектом? В таком случае, могу ли я спросить, где этот экзистирующий человек, который является одновременно субъект-объектом? Или нам снова следует сперва превратить экзистирующий дух в некое Вообще и тогда все объяснить, исключая то, о чем спрашивалось: каким образом экзистирующий субъект in concreto относится к истине, — или еще следовало бы спросить: каким образом единичный экзистирующий субъект относится к такому Вообще, не имеющему, кажется, ровным счетом ничего общего ни с бумажным змеем, ни с куском сахара, который голландцы подвешивают под потолком и который все облизывают.

Итак, мы снова возвращаемся к двум путям рефлексии, не забывая, что спрашивает именно экзистирующий дух, единичный