Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

человек; нельзя также забывать теперь, что тот факт, что он экзистирующий, будет как раз препятствовать ему идти обоими путями одновременно и что озаботивший его вопрос будет препятствовать ему в том, чтобы легкомысленно-фантастическим образом превратиться в субъект-объект. Какой же из путей является путем истины для экзистирующего духа, ибо только фантастическое Я-Я за один раз справляется с обоими путями или методически движется по двум путям одновременно, каковой способ движения является для экзистирующего человека чем-то столь нечеловеческим, что я не осмеливаюсь рекомендовать его.

Поскольку спрашивающий подчеркивает именно то, что он экзистируюший, то, естественно, должен особенно приветствоваться путь, который особо акцентирует экзистирование.

Путь объективной рефлексии превращает субъекта в нечто случайное и, тем самым, экзистенцию — в нечто безразличное, исчезающее. Путь к объективной истине идет прочь от субъекта, и в то время как субъект и субъективность становятся безразличными, истина тоже становится таковой, и именно в этом заключается ее объективная значимость, потому что интерес, равно как и решение, — это субъективность. Путь объективной рефлексии ведет к абстрактному мышлению, к математике, к историческому знанию разного рода, он постоянно ведет прочь от субъекта, чье существование или несуществование становятся чем-то бесконечно безразличным, и с объективной точки зрения это совершенно справедливо, ибо существование и несуществование, как говорит Гамлет[227], имеют только субъективное значение. В своем предельном выражении этот путь ведет к противоречию, и поскольку субъект не становится совершенно безразличен сам себе, это является лишь знаком того, что его объективное устремление недостаточно объективно; в своем предельном выражении этот путь ведет к тому противоречию, что, как только появляется объективность, субъективность уходит, имеется в виду экзистирующая субъективность, которая предприняла попытку стать тем, что называют субъективностью в абстрактном смысле, абстрактной формой абстрактной объективности. И все же, с субъективной точки зрения, возникшая объективность в своем предельном выражении является или гипотезой, или аппроксимацией, так как любое вечное решение лежит именно в субъективности.

Между тем, объективный путь полагает, что обладает гарантией, которой нет у субъективного пути (да, разумеется, экзистенция, экзистирование и объективная гарантия не могут мыслиться вместе), он полагает, что уходит от опасности, которая поджидает субъективный путь, а такой опасностью, в ее крайнем выражении, является безумие. При одном лишь субъективном определении истины, в конечном счете, невозможно разделить сумасшествие и истину, поскольку и то, и другое может иметь внутренность [228]. Становясь же объективным, человек не становится сумасшедшим. Наверное, я могу все же позволить себе маленькое замечание, которое не кажется мне излишним в объективный век. Отсутствие субъективности — это тоже сумасшествие. Объективная истина как таковая никоим образом не решает, что тот, кто высказывает ее, вменяем, напротив, она может даже выдать, что человек является сумасшедшим, несмотря на то что все, что он говорит, совершенно истинно, и в особенности объективно истинно. Я позволю себе рассказать один случай, который без каких-либо изменений с моей стороны прямо взят из сумасшедшего дома. Один пациент данного заведения хочет бежать оттуда и действительно исполняет свое намерение, выпрыгивая из окна. Оказавшись в саду, он собирается отправиться в освободительное путешествие, и тут ему в голову приходит следующая мысль (должен ли я сказать, что он был достаточно смышленым или достаточно безумным, чтобы прийти к такой мысли?): если ты придешь в город, тебя узнают и, наверное, сразу же снова транспортируют обратно, так что тебе будет необходимо объективной истиной твоих слов убедить каждого человека в том, что с твоим рассудком все в порядке. Пока он идет и думает над этим, он замечает лежащий на земле кегельный шар, поднимает его и кладет в карман пиджака. С каждым шагом, который он делает, этот шар бьет его, да будет уважительно сказано, по з-, и каждый раз, когда шар ударяет его, он говорит: бум, земля круглая. Он прибывает в столичный город, сразу посещает одного из своих друзей, он хочет убедить того, что он не сумасшедший, поэтому он ходит взад и вперед по комнате и постоянно говорит: бум, земля круглая. Но разве же земля не круглая, неужели сумасшедший дом требует еще одной жертвы ради признания этого, как в те времена, когда все признавали, что она плоская, как блин? Разве сумасшедший тот человек, который, говоря общепризнанную и всеми почитаемую истину, надеется доказать, что он не сумасшедший? И все же врачу именно поэтому ясно, что пациент еще не выздоровел, тогда как выздоровление, конечно же, не могло бы быть связано с тем, чтобы убедить его признать, что земля плоская. Однако не все же являются врачами, и требование времени оказывает значительное влияние на вопрос о сумасшествии — да, иногда почти возникает искушение полагать, что современность, которая модернизировала христианство, модернизировала также и вопрос Пилата[229], и что потребность времени найти нечто, в чем можно было бы обрести покой, возвещает о себе в вопросе: что такое безумие? Когда приват-доцент каждый раз, как фалда напоминает ему о том, что надо нечто сказать, говорит de omnibus dubitandum est [230] и живо бросается писать систему, где в каждом втором положении обнаруживается достаточное внутреннее доказательство того, что человек никогда ни в чем не сомневался, его не считают сумасшедшим. — Дон Кихот — это образец субъективного сумасшествия, при котором страсть внутренности охватывает отдельное фиксированное конечное представление. Но если, с другой стороны, внутренность отсутствует, то выступает долдонящее сумасшествие, каковое, вероятно, столь комично, что было бы желательно, чтобы экспериментирующий психолог представил его, взяв горсточку таких философов и поместив их вместе. Когда безумие является бредом внутренности, трагикомизм заключается в том, что вещь, которая бесконечно задевает несчастного, — это какая-то фиксированная отдельная вещь, которая не затрагивает больше ни одного человека. Если же безумие является отсутствием внутренности, то комизм заключается в том, что нечто, что известно такому счастливчику, является чем-то истинным, тем истинным, которое касается всего человечества, но которое совсем не касается самого многоуважаемого долдона. Этот род безумия более нечеловеческий, чем предыдущий: люди содрогаются смотреть в глаза первому, чтобы не обнаружить глубину исступленности, но они совсем не осмеливаются смотреть на второго, боясь обнаружить, что у него не настоящие глаза, а стеклянные, и волосы из половичка — короче, что он — искусственный продукт. Если встречаешься случайно с таким душевно больным, чья болезнь именно в том и состоит, что у него нет души, то слушаешь его, холодея от ужаса, и не знаешь, можно ли верить, что тот, с кем ты разговариваешь, — человек, или, может быть, он «трость», искусственное изобретение Дёблера, которое скрывает в себе шарманку[231]. Выпить на