Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

даже не отваживается говорить о ней, не замечает трудности в религиозном, даже не отваживается говорить о ней? Да, когда служанка справляет свадьбу со слугой, пожелай она этого, я с радостью оплачу музыкантов, если у меня будут на это средства, и если у меня будет время, я с радостью потанцую с ней в день свадьбы, радуясь вместе с веселящимися, — она не чувствует, по-видимому, никакой нужды в более глубоком понимании. Что я должен быть лучше, чем она, поскольку я такую потребность ощущаю, — это, конечно, нонсенс и очень далеко от кропотливого хода моей мысли; даже если бы я нашел, что искал, я бы, вероятно, и наполовину не был таким же хорошим, но я ощущаю эту потребность знать, что я делаю, потребность, которая в своем победном максимуме награждается тем незатейливым маленьким различием между знанием простого человека и мудрого человека о простом, что простой человек знает это, а мудрый знает о том, что он знает это, или знает о том, что он не знает этого. Что ж, тому, кто может просто и откровенно сказать, что он не ощущает никакой потребности в таком понимании, не в чем раскаиваться, и горе тому, кто потревожит его, кто не захочет предоставить Богу то, что он требует от каждого в отдельности. Да, тот, кто смиренно и радуясь своему счастью с искренней скромностью полагает, что род человеческий начинается ведь не с него, что он доверчиво следует impressa vestigia рода, поскольку его побуждает к тому любовь, что он, «смиренный перед Богом, покорный королевскому величию любви», не уверяет себя в том, что он понял, что такое, если быть неприхотливым, его земное счастье, да, тот достоин чести, и горе тому, кто рискнет посягнуть на его благословенную уверенность и привнести опасности и ужасы мыслительных баталий в супружеский оазис. Но если повсюду произносят высокопарные слова, если хотят всемирно-исторически и систематически водить Бога за нос, если даже пасторы на ходу выворачивают наизнанку свое пасторское одеяние, для того чтобы оно могло выглядеть почти как платье профессора[218], если повсюду рассказывают о том, что непосредственное снимается, то Бога не должно рассердить, если этих высокомудрых особ спросят, что они знают по поводу этой простой вещи. Я читал то, что написал о супружестве асессор в Или — или и в Стадиях на жизненном пути[219], я читал аккуратно и не был удивлен, когда узнал, что многие из тех, у кого хорошо ладится дело со всемирно-историческим и с будущим человечества, задержались над ответом, который, прежде чем пытаться давать разъяснение, сперва сделал вопрос таким сложным, каким он и является. В этом я не могу винить асессора, так же как и в его воодушевленных стараниях ради супружества, но я все же думаю, что асессор — предположив, что я могу рассчитывать на понимание, если нашепчу ему маленькую тайну на ухо, — согласится, что трудности остались.

Таковы примеры. У меня определенно достаточно примеров, я могу приводить их сколь угодно долго, хватило бы на всю мою жизнь, так что я не нуждался бы в том, чтобы переходить к астрономии или ветеринарной науке. Это были еще даже легкие примеры. Дело окажется намного сложнее, если захотят спросить о религиозном в строжайшем смысле, где объяснение состоит не в том, чтобы имманентным образом произвести обесконечивание, но в том, чтобы сосредоточить внимание на парадоксе и каждое мгновение его прочно удерживать, больше всего опасаясь именно такого объяснения, которое устраняет парадокс, потому что парадокс — это не какая-то преходящая форма отношения того, что называется религиозным в строжайшем смысле, к экзистируюшему, но парадокс самым сущностным образом обусловлен тем, что последний — экзистирующий, так что объяснение, которое устраняет парадокс, одновременно фантастическим образом превращает экзистирующего в нечто фантастическое, в нечто такое, что не принадлежит ни времени, ни вечности, однако, это уже не человек. Таковы примеры. И что теперь, что из этого следует? Ничего. Совсем ничего; именно это я постоянно и говорю: что между знанием простого человека и мудрого о простом существует лишь та до смешного маленькая разница, что простой знает это, а мудрый знает о том, что он знает это, или знает о том, что он не знает этого. Но зато вытекает нечто другое: не будет ли правильнее всего пока немного подождать со всемирной историей, коли так оборачивается дело со знанием простого? Ничего большего я не говорю; высокомудрые господа, вполне возможно, достаточно смыслят во всем этом, они даже, пожалуй, раз и навсегда покончили с задачами, вся соль которых в том, что их должно хватить на целую жизнь. О, чтобы эти драгоценные мыслители, которые делают так много для всемирной истории, вспомнили и про нас, маленьких людей, которые не совсем простые, постольку, поскольку мы ощущаем потребность в понимании, однако все же столь ограниченным образом, что ощущаем особую потребность понять простое.

Таким образом я пытался понять самого себя, и даже если понимание является скудным и его результаты незначительны, я решил возместить это тем, что буду действовать со всей своей страстью сообразно понятому; возможно, это, в конце концов, и более здоровая диета — понимать мало, но обладать этим с бесконечной надежностью страсти в обрамлении бесконечности, чем знать много и ничем не обладать, поскольку сам фантастическим образом превращаешься в нечто фантастическое субъективнообъективное. Я считал, что недостойно — больше стыдиться перед людьми и их судом, чем перед Богом и его судом; трусливо и низко — спрашивать больше о том, к чему меня может привести стыд перед людьми, чем о том, что предписывает стыд перед Богом. И кто те люди, которых нужно бояться, возможно, пара гениев, несколько рецензентов и кого там еще видно на улицах и в переулках. Или до 1845 года люди не жили? И что такое все эти люди по сравнению с Богом, что такое все их хлопотливое шумное подбадривание по сравнению с той одинокой отрадой бьющего ключа, который есть в каждом человеке, того бьющего ключа, в котором обитает Бог, бьющего ключа в глубокой тиши, когда все умолкает! И что такое полтора часа времени, которое я должен прожить вместе с людьми, перед кратким мгновением, обращенным к вечности? Может быть, эти люди будут преследовать меня во веки вечные? Пастор, конечно, говорит, что мы увидимся снова, но имеет ли это силу для каждого уличного знакомства? Я так не думаю. Положим, имело бы место разделение и я оказался не на правой стороне[220], тогда я был бы исключен из их