Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

то дело тем самым никоим образом не завершено. Негативный ответ «нет» должен быть диалектически так же тщательно определен, как и позитивный ответ, и только ребенок и ограниченный человек могут быть удовлетворены ответом «das weiss man nicht»[211]. Мыслящий человек хочет знать больше, пускай и не в позитивном ключе, о том, что может найти, как предполагается, только негативный ответ; он хочет сделать диалектически ясным, что ответом должно быть «нет», и это диалектическое прояснение должно связать негативный ответ со всеми другими экзистенциальными проблемам, так что здесь будет достаточно трудностей. Если же отвечают «да», тогда спрашивается, что такое смерть и что она такое для живущего, каким образом представление о ней должно изменить всю человеческую жизнь, коль скоро он, чтобы мыслить ее неопределенность, должен мыслить ее каждое мгновение, для того чтобы таким образом подготовиться к ней; и что этим хотят сказать — «приготовиться к ней», когда ведь здесь снова делают разницу между ее действительным приходом и представлением о ней (эта разница, кажется, превращает все мои приготовления в нечто ничего не значащее, коль скоро то, что действительно приходит, это не то же самое, к чему я себя приготовил; а если это то же самое, тогда ведь приготовление, если оно совершенно безупречно, и есть сама смерть), и в таком случае она ведь может прийти в то самое мгновение, когда я начинаю приготовление; возникает вопрос об этическом выражении ее значения и религиозном выражении ее преодоления; здесь требуется распутывающее слово, которое проясняет ее загадку, и связующее слово, которым живущий защищается от этого постоянного представления, ибо мы все-таки не рискуем открыто рекомендовать бездумность и забвение как жизненную мудрость. И еще: мыслить свою смерть — это действие. То, что человек вообще, рассеянный человек, как книготорговец Солдин, и систематик, мыслит смерть вообще — это, конечно же, не действие, это лишь нечто такое вообще, и что это такое, сказать в сущности невозможно. Но если задача в том, чтобы стать субъективным, тогда для единичного субъекта мыслить смерть — это не нечто такое вообще, но действие, потому что развитие субъективности в том как раз и заключается, что человек, действуя, прорабатывает самого себя в своем мышлении о своей собственной экзистенции, что он, таким образом, действительно мыслит задуманное, делая его действительным, что он, следовательно, не мыслит какое-то одно мгновение: «теперь ты должен следить за этим каждое мгновение», — но каждое мгновение следит за этим. Здесь все становится теперь более и более субъективным, что естественно, когда все устремляется к тому, чтобы развить субъективность. В этой связи сообщение между одним человеком и другим, кажется, оказывается в руках лжи и обмана, если кто-то этого желает; ибо человеку нужно ведь только сказать: «я это сделал» — и дальше мы уже не можем продвинуться. Ну, хорошо, а что потом? Если он все-таки не сделал этого? Что ж, по-моему, это хуже всего для него самого. Когда речь идет о чем-то объективном, контролировать легче; если, например, кто-то заявит, что Фридрих VI — китайский кайзер, то скажут: это ложь. Если же кто-то говорит о смерти, о том, например, каким образом он помыслил ее и ее неопределенность, то отсюда еще не следует, что он действительно сделал это. Совершенно определенно. И все же имеется хитрый способ узнать, лжет ли он. Нужно просто дать ему говорить: если он обманщик, то он будет противоречить сам себе, причем именно тогда, когда будет давать самые торжественные заверения. Противоречие здесь не прямое, нет, оно заключается в том, что высказывание само в себе не содержит сознания о том, что высказывание высказывает прямо. Само высказывание, если понимать объективно, может быть прямым, вот только человек делает ошибку: он долдонит [212]. Что он при этом потеет, надрывается и стучит по столу, вовсе не доказывает, что он не долдонит, но доказывает лишь, что он или очень глуп, или сам одновременно тайно сознает, что долдонит. Очень глупо именно то, что долдонство должно вызвать в ком-то порыв чувств, поскольку порыв чувств — это нечто внутреннее, а долдонство — нечто внешнее, все равно что лить воду; и это посредственный обман — скрывать недостаток внутренности, стуча по столу. — Смотрите, если умирание должно быть увязано со всей жизнью субъекта, тогда я очень далек от того — даже если бы речь шла о моей жизни, — чтобы постичь смерть, и еще в меньшей степени я, экзистируя, реализовал свою задачу. И все-таки я думал снова и снова, искал наставления в сочинениях — и ничего не нашел [213].

Например, быть бессмертным. На этот счет я знаю то, что, в общем-то, знают все люди; я знаю, что некоторые допускают бессмертие, а другие говорят, что не допускают его. Действительно ли они его не допускают, я не знаю, поэтому мне и в голову не приходит бороться с ними, ибо такая манера действия диалектически столь сложна, "то мне потребовался бы не один год для того, чтобы могло стать диалектически ясным, имеет ли такая борьба какую-либо реальность; одобряет ли диалектика сообщения, если она понята, такое поведение или превращает его в парирование в воздухе; является ли сознание бессмертия учебным предметом, по которому можно преподавать, и каким образом преподавание должно быть диалектически определено по отношению к предпосылкам учащегося; не являются ли таковые столь существенными, что преподавание становится иллюзией, если их сразу же не осознают, превращая в таком случае преподавание в не-преподавание. Далее, я знаю, что некоторые нашли бессмертие у Гегеля, другие — нет; я знаю, что я не нашел его в системе, да это и нелепо — искать его там, потому что в фантастическом смысле всякое систематическое мышление — это мышление sub specie aeterni, и в этой связи бессмертие здесь выступает как вечность, но это бессмертие — совсем не то, о котором спрашивается, ибо спрашивается о бессмертии смертного, что не находит ответа при демонстрации того, что вечное бессмертно, потому что вечное — это ведь не смертное, и бессмертие вечного — это тавтология и злоупотребление словами. Я прочитал Душу после смерти проф. Хайберга, да, я прочитал это с комментариями пробста Трюде [214]. Лучше бы я этого не делал, потому что, читая поэтическое сочинение, человек радуется эстетически и не требует предельной диалектической точности, каковая положена учащемуся, который хочет устроить свою жизнь, следуя определенному наставлению. Если комментатор понуждает к тому, чтобы искать нечто подобное в поэтическом произведении, то он не приносит пользы читателю. От самого комментатора я мог бы, вероятно, научиться тому, чему я не научился, читая комментарий, при