Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Всемирно-историческая имманентность всегда является чем-то запутывающим для этического, а ведь всемирно-историческое созерцание лежит именно в имманентности. Если индивидуум видит нечто этическое, то это этическое имеет место в нем самом, и отражение этого склоняет его к видению того, что он все-таки не видит. С другой же стороны, тем самым он этически побуждается или был побужден к тому, чтобы сделать себя ясным для самого себя. Заключение, что чем больше некто этически развит, тем больше он будет видеть это во всемирной истории, было бы как раз неправильным, наоборот: чем больше он развит этически, тем меньше он будет заботиться о всемирно-историческом.

Позвольте мне теперь с помощью одного образа напомнить и сделать более наглядной разницу между этическим и всемирно-историческим, разницу между этическим отношением индивидуума к Богу и всемирно-историческим отношением к Богу. У короля, пожалуй, иногда бывает королевский театр только для него одного, но это отличие, которое исключает подданных, является случайным. Другое дело, если мы говорим о Боге и о том королевском театре, который он имеет для себя. Итак, этическое развитие индивидуума — это маленький приватный театр, где зрителем является Бог, но где и сам индивидуум также по случаю является зрителем, хотя он по существу должен быть актером, который, однако же, не обманывает, но раскрывает, потому как все этическое развитие заключается в том, чтобы стать открытым перед Богом. Но всемирная история — это королевская сцена для Бога, где он не случайно, но по самой сути единственный зритель, поскольку он единственный, кто может им быть. В этот театр доступ для экзистирующего духа закрыт. Если он воображает себе, что является там зрителем, то он просто забывает, что сам ведь должен быть актером в маленьком театре, предоставляя себя в распоряжение коронованного зрителя и сочинителя, как он захочет использовать его в королевской драме, Drama Dramatum.

Сказанное имеет силу для живущих, и только таковым может быть указано, как им следует жить; и только понимая это, можно при необходимости дойти до реконструирования жизни умершего, если для этого остается время. Но это извращение, когда, вместо того чтобы учиться, основываясь на своей собственной жизни, умерших как будто бы заставляют снова ожить и затем двигаются дальше, намереваясь от умерших — которых представляют так, как будто они никогда и не жили, — научиться тому, как следует жить, словно сам ты уже умер, — да просто невероятно, какое это извращение.

d) Если бы со становлением субъективным дело не обстояло таким образом, т. е. оно не было задачей, наивысшей задачей, которая поставлена каждому человеку, задачей, которой хватит и на самую долгую жизнь, ибо она имеет примечательное свойство уходить в прошлое, только когда прошла жизнь, — если бы со становлением субъективным дело не обстояло именно таким образом, тогда оставалась бы трудность, которая, как мне кажется, пудовым весом должна была бы ложиться на обремененную совесть каждого человека, так что он сам желал бы себе умереть лучше сегодня, чем в какой-либо другой день. Это возражение не упоминается в наше объективное и все же либеральное время, которое слишком занято системой и формами, чтобы беспокоиться о человеческой жизни. Возражение такое: каким образом, если фиксируется только развитие поколения или рода или оно фиксируется как нечто высочайшее, каким образом тогда объясняют ту божественную расточительность, которая поколение за поколением расходует массу индивидуумов, чтобы получить ход всемирно-исторического развития. Всемирно-историческая драма продвигается бесконечно медленно: почему Бог не торопится, если это все, чего он хочет? Какое драматическое долготерпение, или, скорее, какая прозаическая и скучная тягомотина! А если это все, чего он хочет, о ужас, — тиранически расточать мириады человеческих жизней. Но о чем беспокоиться здесь созерцающему? При всемирно-историческом рассмотрении он замечает игру красок определенного поколения, подобно игре красок косяка сельди в море: отдельные сельди не представляют большой ценности. Созерцающий бесчувственно вперился в этот громадный лес поколения, и как кто-то не может увидеть леса за деревьями, так он видит только лес и ни одного дерева. Он систематическим образом развешивает занавески и использует для этого народы и нации, отдельные люди — ничто для него; даже вечность драпируют с помощью систематического обозрения и этической бессмысленности. Поэзия расточительна в своем сочинительстве, и, будучи далека от того, чтобы поститься самой, она не рискует предполагать такую божественную бережливость и со стороны бесконечности, которая в этико-психологическом смысле не нуждается во многих людях, но тем больше нуждается в идее. Что тогда удивительного, что кто-то даже восхищается созерцающим, если он возвышен и достаточно героичен, или, пожалуй, вернее, достаточно рассеян, чтобы забыть, что и он тоже человек, отдельный экзистирующий человек! Он вперился взглядом в этот всемирно-исторический спектакль, он умирает и уходит, ничего от него не остается, или он сам остается как билет, который контролер держит в руках как знак того, что сейчас прошел зритель. — Если же высшей задачей, поставленной человеку, является становление субъективным, то все устраивается самым прекраснейшим образом. Прежде всего, из этого вытекает, что он не имеет никаких дел со всемирно-историческим, но должен предоставить все в этом отношении королевскому сочинителю; и далее, что нет никакого расточительства, ибо даже если индивидуумы столь же бесчисленны, как и морской песок, задача стать субъективным поставлена каждому; и, наконец, тем самым вовсе не отрицается реальность всемирно-исторического развития, которая, будучи закреплена за Богом и вечностью, имеет и свое время, и свое место.

e) Итак, прежде всего этическое, становление субъективным, затем всемирно-историческое. По сути ведь даже самый объективный человек в глубине души будет согласен с изложенным здесь в том, что мудрому человеку надлежит прежде всего понять то же, что понимает самый простой, и почувствовать себя связанным тем же обязательством, которое связывает простого человека, и что только тогда ему следует переходить ко всемирно-историческому. Итак, прежде всего самое простое. Но мудрецу это, естественно, так легко понять (почему же еще его называют мудрым?), что понимание оказывается делом одного мгновения, и в то же самое мгновение он уже набирает обороты со всемирно-историческим, и точно так же обстоит для него дело и с моими крайне простыми замечаниями: он их мгновенно понял и в то же самое мгновение уже оказывается намного дальше. Если бы только можно было получить еще одно мгновение разговора с мудрецом, ибо я с удовольствием буду тем простым, недалеким человеком, который остановит его следующим простым наблюдением: не является ли простое именно тем, что сложнее всего понять мудрому человеку. Простой понимает простое напрямую, но если мудрый должен понять