Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

превратно понять самого себя, как если бы я тоже умер. По всей видимости, всемирно-историческая индивидуальность, когда она была жива, прибегала к помощи субъективной этики, а затем провидение прибавило ей всемирно-историческое значение, если она обрела таковое [189] [190].

Определенный класс людей понял это правильно, хотя обычно они далеки от истины, потому что попадают в другую крайность. Это — насмешники и неверующие, которые полагают, что вся мировая история вращается вокруг чистых мелочей, вокруг «стакана воды»[191]. Противоположностью этому является спекуляция, которая хочет превратить безжизненную историческую индивидуальность в метафизическое определение, своего рода категориальное наименование для помысленного в имманентности отношения между причиной и следствием. Обе стороны не правы. Насмешники не правы по отношению к человеку, спекуляция — по отношению к Богу. Со всемирно-исторической точки зрения единичный субъект, пожалуй, является чем-то незначительным, но ведь прибавляется еще и всемирно-историческое; с этической точки зрения единичный субъект бесконечно важен. Возьмите какую-нибудь человеческую страсть и дайте ей вступить в отношение с этическим — при этическом рассмотрении это будет иметь огромное значение, тогда как со всемирно-исторической точки зрения, возможно — никакого, а возможно — очень большое, потому что, если смотреть этически, всемирно-историческое приходит через «возможно». Пока это отношение между страстью и этическим до крайности занимает экзистирующего индивидуума (именно это насмешник и называет ничем, а спекуляция спекулятивным образом не замечает благодаря имманентности), всемирно-историческое провидение создает, может быть, для этого индивидуума рефлексивное окружение, благодаря которому обстоятельства его жизни обретут широкомасштабное всемирно-историческое значение. Сам индивидуум не имеет его, но провидение прибавляет ему такое значение. Насмешник смеется и говорит: глядите, все это вращается вокруг ущемленной гордости, т. е. вокруг ничто. Но это неправда, потому что отношение ущемленной гордости к этическому не является, если смотреть этически, безразличным, т. е. ничем; а всемирно-историческое — это нечто совершенно иное, нечто, что не следовало прямо из указанного отношения. Для спекуляции все сходится в одном. Она преодолела насмешку и неверие, но не тем, что вызволила этическое из всемирно-исторического, а тем, что получила все свои пожитки в перемешанном durcheinander[192] виде в декламирующей теории имманентности. Однако насмешка мстит за себя, она так далека от того, чтобы быть исключенной, что нужно скорее полагать, что спекуляция замкнулась в себе вместе с ней: такой смешной она стала. Отвлеченность мстит за себя, когда в области этики спекуляция желает, чтобы ныне живущий индивидуум действовал в силу теории имманентности, т. е. действовал в силу воздержания от действия, ибо имманентность имеет силу только для созерцания, сущностным образом и поистине — только для Бога, в воображении же — для благородных профессоров, их семей и друзей.

Но если всемирно-историческое созерцание оказывается таким рискованным делом, то, возможно, возражение против него является следствием трусости и вялости, которые и вправду всегда готовы удержать воодушевленных людей, в данном случае — высокий полет воодушевленных всемирно-исторически, которые, конечно, знают, как это рискованно, но потому и рискуют? Никоим образом. Если что-либо в мире и может научить человека рисковать, то это этика, которая учит рисковать всем ради ничто, рисковать всем-всем — и среди прочего отказаться от всемирно-исторической лести, чтобы стать ничем. Нет, это возражение в высшей степени смелое как раз потому, что оно этическое, оно говорит: этическое абсолютно и во веки вечные является самым наивысшим, оно не тождественно ни одному дерзкому риску, который приносит половинный успех, потому что существует также дерзкий риск, при котором многое теряется; кроме того, ведь дерзкий рискованный шаг — это не высокопарное слово, не всплеск междометия, но многотрудная работа, рискованный шаг — это не нахальный шумный призыв, но тихое посвящение, которое ничего не получает наперед, но все ставит на карту. Поэтому этическое говорит: рискни, рискни от всего отказаться, и среди прочего — от того высоко благородного и все-таки разочаровывающего занятия всемирно-историческим созерцанием, рискни стать вовсе ничем, стать единичным индивидуумом, от которого Бог этически требует всего, рискни, не смея при этом отказаться оттого, чтобы быть воодушевленным, — видишь, вот это рискованный шаг! Но тогда ты достигнешь того, что Бог во веки вечные не сможет расквитаться с тобой, потому что только в этическом покоится твое вечное сознание, — смотри, вот это награда! Быть единичным индивидуумом — это совершенное ничто со всемирно-исторической точки зрения, бесконечное ничто, и все же это — единственно истинное и наивысшее значение человека, которое выше любого другого значения, являющегося иллюзией, пускай не в себе и не для себя, но являющегося иллюзией всякий раз, когда оно должно быть чем-то наивысшим.

b) Нужно игнорировать, что всемирно-историческое рассмотрение как акт познания является аппроксимацией [193] подчиненной той же диалектике, что и всякий спор между идеей и эмпирией, который каждое мгновение будет препятствовать началу, а если оно все же вступило в силу, то каждое мгновение будет угрожать восстанием против этого начала. Всемирно-исторический материал бесконечен, и поэтому граница, так или иначе, должна оказаться произволом. Хотя всемирно-историческое — это нечто прошедшее, оно все-таки как материал для познающего рассмотрения не пребывает в готовом виде, но постоянно возникает посредством все новых и новых наблюдений и разысканий, которые совершают все больше и больше открытий или поправляют их. Подобно тому как в естественных науках число открытий повышают благодаря оттачиванию инструментария, точно так же обстоит дело и со всемирно-историческим, где оттачивают критику наблюдения.

О, если бы в этом месте я мог выказать ученость! Если бы я мог показать, что виновниками авторизованного и все же valore intrínseco[194] довольно сомнительного гегелевского упорядочивания всемирно-исторического процесса являются произвол и скачки, что Китаю следовало бы отвести другое место [195] и соорудить новый § для открытой недавно народности в Мономотапе[196]; если бы я мог показать, что гегелевский метод выглядит почти как глупая шутка, когда он должен быть применен к более мелкой детали, — тогда я, возможно, удовлетворил бы того или иного читателя. Т. е. интерес к упорядочиванию всемирно-исторического оставался бы существенным, но то, что я сказал насчет Мономотапы, поражало бы, подобно тому как в Julestuen[197] поразили Иеронимуса слова школьного учителя о птице Феникс, обитающей в Аравии. Но рассматривать всемирно-исторический интерес — не тот, когда он, увлекшись, с филологической ученостью хочет совершенно незаинтересованно постичь всемирно-историческую единичность ради самого знания и познания, но тот, когда он спекулятивным образом хочет помочь смешать задачу этики для единичного индивидуума с задачей всемирной истории для поколения, и даже более того, когда этот интерес хочет быть делом каждого человека, — рассматривать такой интерес как безнравственное и слабонервное любопытство было бы, пожалуй, отвратительной этической тупостью.

Только очень ограниченный