Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

остается нерешенным, что за граница отделяет индивидуальное от всемирно-исторического — поскольку вновь и вновь возникает путаница из-за того, что в расчет принимается и король, потому как он король, и отшельник, потому как он в изоляции является значимой индивидуальностью, — существует ли какая-либо граница (или же имеет место спекулятивное слияние, так что все сходится вместе и всемирная история является историей индивидуумов), является ли эта граница случайной (будучи связанной с тем, что известно как раз на данный момент), является ли она, возможно, лишь диалектически произвольной, будучи связанной с тем, что благородный и приводящий все в порядок профессор прочел в последний раз или же должен задействовать на основании своей литературной ангажированности, — итак, если всемирно-историческое должно быть чем-то, то оно должно быть историей рода. И здесь заключена проблема, которая, как я думаю, является одной из самых сложных: каким образом и в какой мере род складывается из индивидуумов и каково отношение индивидуумов к роду? Я не буду пытаться отвечать на этот вопрос, да и попытка могла бы оказаться неудачной, но я охотно позабавлюсь, размышляя над тем, что кто-то большей частью завершил свое всемирно-историческое обозрение или хотя бы благополучно наладил его процесс, не разобравшись с этим затруднением.

Если всемирная история является историей рода, то отсюда само собой вытекает, что в ней я не увижу этическое. То, что я увижу, должно соответствовать роду как чему-то абстрактному, должно быть чем-то таким же абстрактным, тогда как этическое, напротив, рассчитано на индивидуальность, и в такой степени рассчитано на нее, что каждый индивидуум подлинно и сущностным образом постигает этическое только в самом себе, поскольку это то, во что он посвящен вместе с Богом. В то время как этическое в известном смысле является чем-то бесконечно абстрактным, в другом смысле оно бесконечно конкретно и является наиконкретнейшим из всего, потому что диалектическим образом имеет силу для каждого человека именно как этого единичного человека.

Созерцающий видит тогда всемирную историю сугубо в метафизических определениях, и он видит ее спекулятивным образом как имманентность причины и следствия, основания и того, что из него вытекает. Может ли он распознать телос для всего человеческого рода, я не берусь решать, но это не этический телос для индивидуумов, а метафизический телос. Поскольку индивидуумы участвуют в истории рода посредством своих поступков, созерцающий видит их не в обратном направлении к индивидуумам этическому, а видит их, отворачиваясь от индивидуумов в направлении целостности. Что, с этической точки зрения, делает поступок поступком этого индивидуума? — Намерение — но это именно то, что не входит во всемирно-историческое измерение, так как здесь имеет силу всемирно-историческое намерение. Со всемирно-исторической точки зрения я вижу действие некой причины, с этической — намерение, но если я таковое вижу и понимаю этическое, то я вижу одновременно, что любое следствие бесконечно безразлично, безразлично, что оно собой представляло, но это ведь означает тогда, что я не вижу всемирно-историческое.

Поскольку категории причины и следствия иногда принимают некий оттенок вины и наказания, это говорит лишь о том, что созерцающий не обретает чисто всемирно-историческую позицию, не избавляется всецело от этического, которое есть в нем. Но это вовсе не является заслугой по отношению ко всемирно-историческому, и созерцающий должен теперь, принимая это во внимание, как раз остановить свое созерцание, для того чтобы прояснить самому себе, не было ли этическое именно тем, что прежде всего и следовало развивать в себе до максимума, вместо того чтобы малой толикой от него помогать всемирно-историческому. При всемирно-историческом рассмотрении вину индивидуума не видят, ибо таковая есть только в намерении, но видят внешний поступок, поглощенный тотальным и в нем тянущий за собой последствие. Созерцающий видит поэтому то, что с этической точки зрения является совершеннейшей путаницей и нонсенсом, а именно, что и хороший, и дурной поступки равным образом влекут за собой одно и то же следствие: самый лучший король и тиран вызывают одинаковое несчастье. Или, вернее, он даже и этого не видит, потому что это уже этическая реминисценция, нет, он видит то, что с этической точки зрения является возмутительным, а именно, что при всемирно-историческом рассмотрении он должен, в конце концов, игнорировать истинное различение между добром и злом, поскольку оно есть только в индивидууме, причем в каждом индивидууме только в его отношении к Богу.

Со всемирно-исторической точки зрения становится неистинным положение, которое с этической точки зрения истинно и составляет жизненную силу этического. Речь идет о том, что отношение, которое есть у каждой экзистирующей индивидуальности к Богу, — это отношение возможности. При всемирно-историческом рассмотрении об этом не беспокоятся, так как все понимается постфактум, и поэтому забывают, что умершие тоже ведь когда-то были живыми. А потому во всемирно-историческом процессе, как он видится людям, Бог не играет роли Господина; так же, как в этом процессе не видят этическое, точно так же не видят в нем и Бога, ибо если его не видят в роли Господина, то его не видят. В этическом он играет эту роль в указанном отношении возможности, и этическое имеет силу для экзистирующих, для живых, и Бог — это Бог живых[201]. Во всемирно-историческом процессе умершие не вызываются к жизни, но только к фантастически-объективной жизни, и Бог в фантастическом смысле является душой этого процесса. Во всемирно-историческом процессе Бог метафизически зашнуровывается в наполовину метафизический, наполовину эстетически-драматический конвенциональный корсет, каковым является имманентность. Таким образом и черт был бы Богом. Один драматический критик настойчиво внушает автору, что он должен как можно лучше использовать индивидуальности, которые он вынес на афишу, и извлечь из них все, что в них есть: если это, например, юные девушки, то они должны выйти замуж до того, как закончится пьеса, по-другому будет неправильно. По отношению к прошлому ныне выглядит совершенно справедливо, что Бог использовал такие-то и такие-то индивидуальности, однако при их жизни со сколькими не раз была осечка, а те, которые были использованы, как часто они должны были с этическим смирением понимать, что для Бога не имеет силы никакая привилегия имманентности, что Бог не стеснен театральными условностями, — они должны были понять то, в понимании чего нашел для себя вдохновение тот воодушевленный этик, которому мы дали ранее слово, — что Бог не нуждается в них. Мы не скажем поэтому, что Бог противоречит сам себе, творит и затем не хочет использовать созданное, нет, в этическом смысле для каждого остается достаточно дел, а отношение возможности, составляющее вдохновение этика в его радости Богу, — это свобода Бога, который никогда во веки веков, если