Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

не ошибается насчет всемирно-исторического, которое только для затуманенного взгляда спекуляции складывается во что-то совершенно иное, по поводу чего спекулятивный мыслитель глубокомысленно выказывает свое благоразумие задним числом.

Не раз говорено, что die Weltgeschichte ist das Weltgericht[186], и это слово «суд», кажется, притязает на то, что данное высказывание несет в себе этическое воззрение на жизнь. Для Бога это, вероятно, так, поскольку он в своем вечном co-знании обладает медиумом, который и есть как раз соразмерность внешнего и внутреннего. Но человеческий дух не может видеть всемирно-историческое таким образом, даже если не принимать в расчет трудности и возражения, на которых я не хочу здесь подробно останавливаться, чтобы не отвлекать внимания от этического, но хочу лишь указать на них и, насколько это возможно, деликатно затронуть, чтобы не переключать на них интерес.

а) Нужно игнорировать, как уже было замечено, что подход к тому, чтобы стать всемирно-историческим, является квантитативно-диалектическим, и, следовательно, то, что стало всемирно-историческим, прошло эту диалектику. Даже если для всезнающего Бога нет такой дистинкции, это не может утешить конечный дух, потому что... да, я не отваживаюсь сказать громко то, что имею в виду, это не проходит во всемирно-историческом девятнадцатом столетии, однако систематику я, пожалуй, рискну прошептать это на ушко: есть разница между королем Соломоном и Йоргеном Хаттемагером[187], — но больше ни одного слова. Для Бога всемирно-историческое постижение пронизано его со-знанием самых сокровенных тайн, которые лежат на совести как самого великого, так и самого ничтожного человека. Если человек хочет занять эту позицию, то он дурак, но если он этого не хочет, то он должен довольствоваться видом на выдающиеся точки, — здесь и лежит как раз причина того, что именно количество является определяющим. Поэтому здесь не отрицается, что во всемирной истории — как и везде, где есть Бог, — имеется этическое, однако, пожалуй, отрицается, что конечный дух воистину может видеть в ней этическое; желание увидеть его — это дерзкое, рискованное предприятие, которое легко может закончиться тем, что созерцающий лишится этического в самом себе.

Чтобы изучать этическое, каждый человек предоставлен самому себе. В этом отношении ему более чем достаточно себя самого, да-да, он является единственным местом, где он с уверенностью может изучать это. Уже относительно другого человека, с которым он вместе живет, он может достигать ясности только посредством чего-то внешнего, и в этой связи постижение уже сомнительно и ненадежно. Но ведь чем сложнее внешность, в которой должно отражаться этическое внутреннее, тем труднее становится наблюдение, до тех пор пока оно, в конце концов, не заблудится в чем-то совершенно другом, в эстетическом. Поэтому постижение всемирной истории легко становится полупоэтическим изумлением вместо вдумчивого этического размышления. Уже для судьи разобраться в деле становится тем труднее, чем значительнее стороны. А ведь судья не должен выносить этический приговор, только гражданский, где вина и заслуга делаются диалектическими в силу высчитывающего принятия во внимание мелких и крупных обстоятельств дела и, по случаю, принятия во внимание исхода дела. Возможная путаница со всем этим получает еще больший размах при рассмотрении всемирной истории, где дело часто выглядит таким образом, как если бы добро и зло имели квантитативно-диалектический характер, а известный размах преступления и коварства был связан с миллионами и народностями, и где этическое оказывается сконфужено, как воробей на журавлиных танцах.

Однако снова и снова взирать на это непрестанное высчитывание вредно для созерцающего, легко теряющего целомудренную чистоту этического, которое в своей святости бесконечно презирает любое подсчитывание, являющееся как раз усладой для глаз чувственного человека и фиговым листком для человека софистического.

Этическое как абсолютное бесконечно значимо само в себе и не нуждается в стаффаже для того, чтобы лучше смотреться. Однако именно таким сомнительным стаффажем (когда не взгляд всезнающего, но глаз человека должен видеть все насквозь) и является как раз всемирно-историческое, где этическое, подобно природе, служит, по выражению поэта, knechtisch dem Gesetz der Schwere[188], потому что количественное различение — это тоже закон тяготения. Чем больше удается упростить этическое, тем лучше его видно. Поэтому, лишь обманываясь, можно полагать, что этическое лучше видно не в своей скудной жизни, а во всемирно-историческом, где дело идет о миллионах. Все наоборот: человек видит его лучше именно в своей собственной жизни, поскольку здесь нельзя запутаться и ошибиться из-за массивности вещественного материала. Этическое — это внутренность, и поэтому чем в меньшем масштабе видят его — если все-таки видят в его бесконечности, — тем оно лучше видно; тот же, кто полагает, что должен иметь всемирно-исторический стаффаж, чтобы благодаря ему лучше видеть этическое, тем самым как раз показывает, что он этически незрел. Тот, кто не постигает бесконечной значимости этического, даже если оно только одного его и касается в целом мире, тот не постигает этического в подлинном смысле слова; ибо то, что оно касается всех людей, его в известном смысле совершенно не должно затрагивать, кроме как в виде некой тени, следующей за этической ясностью, в которой он живет. С постижением этического дело обстоит таким же образом, как и со счетом: лучше учатся считать, считая неименованными числами; если же начинают с именованных чисел, интерес легко отвлекается на что-то другое. При всемирно-историческом рассмотрении ведут подсчет именованными величинами, причем с невероятно большими величинами, которые своим многообразием многообразным образом приводят в движение многообразное в созерцателе. Однако чувственный человек имеет большое пристрастие к такому подсчитыванию, и поэтому, чтобы еще раз вспомнить о подобии и отличии, он далек от такого зачинателя, который считает неименованными числами, тогда как знаком истинной этической зрелости будет, наоборот, отказ от того, к чему, возможно, довольно рано и довольно естественно стремятся: считать всемирно-исторические величины. Как сказал один благородный грек (Эмпедокл — Плутарх), необходимо поститься в отношении зла (νηστευιν κακοτητος) — то же самое имеет силу и в связи с истинным этическим постижением этического: оно соблюдает пост и отличается трезвостью, это значит, что человеку не хочется идти ко всемирно-историческому пиршеству и опьяняться там чем-то поразительным. Однако такое воздержание является, опять же, с этической точки зрения божественным наслаждением и укрепляющим восстановлением вечности. Тогда как, принимая всемирно-историческую точку зрения, человек легко впадает в заблуждение, полагая, что если он незначительный человек, то его ошибка не будет иметь никакого бесконечного значения, а если он великий человек, то величие может превратить ошибочный шаг в нечто хорошее.

Но даже если созерцающий индивидуум не деморализован указанным образом, когда этическое все же смешивается со всемирно-историческим, оно по сути становится чем-то другим, имея дело в данном случае с миллионами, а