Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Глава 1. Становление субъективным

Что должна была бы выносить на суд этика, если бы становление субъективным не было наивысшей задачей, поставленной перед человеком: что нужно игнорировать при ближайшем понимании этого вопроса; примеры мышления, ориентированного на становление субъективным.

Объективно люди постоянно ведут речь только о некоем предмете, субъективно ведут речь о субъекте и субъективности, и, смотрите, именно субъективность является тогда предметом разговора. Нужно навсегда зафиксировать, что субъективная проблема — это не нечто, относящееся к делу, но сама субъективность таковым и является. Поскольку проблемой является решение, а всякое решение, как показано выше, лежит в субъективности, то не должно оставаться и следа от некоего предмета разговора в объективном смысле, иначе в то же самое мгновение субъективность будет уклоняться от муки и кризиса решения, т. е. будет делать проблему немного объективной. Если научная пропедевтика ожидает еще одного сочинения, прежде чем по поводу предмета разговора будет вынесено какое-то суждение; если системе недостает еще одного параграфа; если говорящий имеет в запасе еще один аргумент, то решение откладывается. Итак, вопрос об истине христианства рассматривается здесь не в том смысле, что если бы он был решен, субъективность была бы способна и готова к тому, чтобы принять таковое. Нет, вопрос касается субъективного принятия христианства, а если кто-то полагает, что переход от объективного содержания к субъективному принятию прямо следует сам собой, то это нужно рассматривать или как заблуждение, характерное для потерянности (каковая связана с неведением относительно того, что решение лежит в субъективности), или как обманчивую увертку (оттесняющую решение посредством объективной трактовки, в которой во веки вечные не было места решению), потому что переход как раз и есть решающее, а объективное принятие (sit venia verbo) — это язычество или бездумность.

Христианство ведь хочет одарить единичного индивидуума вечным блаженством, благом, которое не делится большими порциями, но всякий раз дается лишь каждому по отдельности. Даже если оно принимает, что субъективность, будучи возможностью усвоения, несет в себе возможность принять это благо, то оно все же не принимает, что субъективность просто так, как говорится, без всяких околичностей дана в готовом виде и без всяких околичностей имеет действительное представление о значении этого блага. Такое развитие или преобразование субъективности, такая ее бесконечная концентрация в самой себе, которая связана с представлением о наивысшем благе бесконечности, вечном блаженстве, является развитой возможностью наипервейшей возможности субъективности. Таким образом, христианство протестует против всякой объективности; оно хочет, чтобы субъект бесконечно заботится о самом себе. Оно спрашивает именно о субъективности, в ней, прежде всего, и состоит истина христианства, если таковая вообще есть, — в объективном смысле ее вовсе нет. Даже если она есть только в одном-единственном субъекте, то только в нем она и есть, и на небесах по-христиански больше возрадуются по поводу этого одного, нежели по поводу всемирной истории и системы, которые как объективные силы с христианским несоизмеримы.

Люди как правило полагают, что для того, чтобы быть субъективным, не требуется никакого искусства. Само собой разумеется, ведь каждый человек и так является экземпляром субъекта. В самом деле, кто захотел бы тратить свое время на то, чтобы стать тем, чем человек и так является без всяких околичностей, ведь это была бы самая непритязательная из всех жизненных задач. Конечно, но уже на этом основании она будет чрезвычайно трудной, да-да, труднейшей из всех, именно потому, что у каждого человека есть сильное естественное желание и побуждение стать другим и чем-то большим. Так обстоит дело со всеми незначительными на вид задачами: как раз эта кажущаяся незначительность делает их бесконечно трудными, ибо подобная задача не является чем-то непосредственно манящим и, таким образом, не поддерживает того, кто добивается ее исполнения, но работает против него, так что требуется бесконечное напряжение только для того, чтобы вообще обнаружить здесь задачу, т. е. открыть, что это — задача, что она требует усилий, от которых люди, впрочем, бывают избавлены. Размышлять о чем-то столь простом, о чем в таком случае знает и самый простой человек, — это нечто крайне устрашающее, поскольку и чуткий человек даже при самом крайнем напряжении не замечает здесь никакого различия. Нет, тогда высокопарная мысль будет, конечно, чем-то особенно великолепным.

Если не замечать маленькой, по-сократовски шутливой разницы, которая является предметом бесконечной христианской озабоченности, разницы между тем, чтобы быть так называемым субъектом, и тем, чтобы быть субъектом или стать им, т. е. быть тем, что ты есть, став таковым, — если этой разницы не замечают, то указание, что задача субъекта состоит в том, чтобы все больше и больше избавляться от своей субъективности и все больше и больше становиться объективным, оказывается совершенно удивительной мудростью. Легко увидеть, что понимается здесь под тем, чтобы быть так называемым субъектом: под этим совершенно справедливо понимается нечто случайное, маргинальное, эгоистичное, странное и т. д., чем в достатке обладает каждый человек. Христианство, впрочем, тоже не отрицает, что от этого следует отказаться, — оно никогда не было другом всяких нехороших выходок. Есть лишь одна разница: наука хочет учить, что путь в том, чтобы стать объективным, тогда как христианство учит, что путь в том, чтобы стать субъективным, т. е. в том, чтобы воистину стать субъектом. Чтобы это не выглядело как спор вокруг слов, нужно сказать, что христианство желает как раз довести до высшей степени страсть, но страсть — это и есть субъективность, тогда как при объективном подходе таковой вовсе нет.

Довольно часто удивительно косвенным, сатирическим образом внушается, хотя люди и не принимают это учение, что руководство со стороны науки вводит в заблуждение. В то время как все мы являемся так называемыми субъектами и работаем над тем, чтобы стать объективными, в чем многие люди имеют зверский успех, поэзия ходит озабоченная и выискивает свой предмет. В то время как все мы являемся субъектами, поэзия должна довольствоваться весьма скудным выбором субъектов, которыми она может пользоваться; а ведь именно поэзия должна иметь в своем распоряжении субъективности. Почему же тогда она не берет первого же наилучшего из нашей почтенной среды? Ах, нет, он не годится, и коли он не хочет ничего другого, кроме как стать объективным, то он никогда и не сгодится поэзии. Это, кажется, действительно указывает на то, что быть субъектом — это нечто особенное. Почему лишь немногие обрели бессмертие как вдохновенные влюбленные или как благородные герои и т. д., если в каждом поколении все безоговорочно были таковыми просто в силу того, что безоговорочно были субъектами? А ведь быть влюбленным, героем и т. д. — все это предполагает именно субъективность, потому что объективно