Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

тот факт, что сам он экзистирующий, предполагает, что у экзистенции есть к нему требование, что его существование — ежели он велик, конечно, — в данный момент может, опять-таки, как нечто прошедшее иметь силу законченности для систематического мыслителя. Но кто тогда этот систематический мыслитель? Ведь это тот, кто сам находится вне существования и все-таки в существовании, кто навеки заключен в своей вечности и все же включает в себя существование, — это Бог. К чему обман! Поскольку мир существует уже 6000 лет, существование имеет к экзистирующему отнюдь не то же самое требование, которое оно всегда имело; ныне требование заключается не в том, что он должен быть созерцающим духом в воображении, а в том, что он должен быть экзистирующим духом в действительности. Всякое понимание приходит задним числом. В то время как ныне экзистирующий индивидуум задним числом, бесспорно, относится к предшествовавшим ему 6000 годам, если бы мы допустили, что он приходит к их систематическому пониманию, выходило бы нечто удивительно ироническое, поскольку при этом он так и не приходил бы к пониманию самого себя экзистирующего, так как не мог бы заполучить никакой экзистенции, ведь у него самого не было бы ничего, что следует понимать задним числом. Из такого допущения вытекало бы, что этот мыслитель должен быть или нашим господом, или фантастическим quodlibet. Каждый, наверняка, усматривает в этом нечто безнравственное, и в таком случае каждый, наверняка, понимает, что это вполне в порядке вещей, что один писатель[174] заметил по поводу Гегеля, что благодаря ему получили систему — абсолютную систему в готовом виде, — не имея этики. Можно лишь посмеяться над нелепыми этико-религиозными фантазиями Средневековья, с его аскетизмом и другими подобными вещами, однако, ради всего на свете, давайте не будем забывать, что спекулятивная грубокомическая распущенность, выражающаяся в том, чтобы становиться Я-Я, а затем все же qua человек зачастую быть таким филистером, что ни один энтузиаст не пожелал бы вести такой жизни, так вот эта шутовская необузданность в равной мере смешна.

Что касается невозможности системы существования, то давайте теперь спросим совершенно наивно, как спрашивал бы греческий юноша своего учителя (а если высокая мудрость может объяснить в общем-то все, но не в состоянии ответить на наивный вопрос, то, видимо, мир разошелся по швам): кто должен писать или доводить до готовности такую систему? Пожалуй, все-таки человек, если только мы не должны снова начать странный разговор о том, что человек становится спекуляцией, становится субъект-объектом. Итак, человек — и, конечно же, живой, т. е. экзистирующий человек. Или: если спекуляция, которая производит систему, является общим стремлением различных мыслителей, то в каком последнем заключении смыкается эта общность, как она выходит на свет? Пожалуй, все-таки через человека? Как, в свою очередь, относятся тогда отдельные мыслители к этому стремлению, каковы здесь промежуточные определения между индивидуальным и всемирно-историческим, и что это тогда опять же за он, тот, кто нанизывает это все на систематическую нить? О т человек или спекуляция? А если он человек, то он ведь экзистирующий. Для экзистирующего есть вообще два пути: он может или сделать все, чтобы забыть, что он экзистирующий, — в результате чего человек становится комичным (комичное противоречие: хотеть быть тем, чем ты не являешься, как, например, когда человек хочет быть птицей, — такое противоречие не более комично, чем то, когда человек не желает быть тем, что он есть, in casu экзистирующим; это подобно тому, как в обычном разговоре люди находят комичным, если кто-то забывает, как его зовут, — между тем забыть свое имя значит не так много, как забыть характерную особенность своего существа), потому что экзистенция имеет то замечательное свойство, что экзистирующий экзистирует, хочет он того или нет; или он может все свое внимание направить на то, что он экзистирующий. Именно с этой стороны и должно быть, прежде всего, выдвинуто возражение против современной спекуляции: у нее не ложная, а комичная предпосылка, вызванная тем, что, пребывая в некотором роде всемирно-исторической рассеянности, спекуляция забыла, что это такое — быть человеком, не что это такое — быть человеком вообще — к этому можно привлечь даже спекулянтов, — а что это такое, что ты, я, он, каждый из нас суть человек, сам для себя.

Экзистирующему, который все свое внимание обращает на то, что он экзистирующий, слова Лессинга о непрестанном стремлении покажутся, наверняка, прекрасным изречением, которое хотя и не принесло своему изобретателю бессмертную славу, поскольку оно весьма простое, однако должно быть поддержано всяким внимательным человеком. Экзистирующий, который забывает, что он экзистирующий, будет становиться все более и более рассеянным, и подобно тому как люди иногда консервируют плоды своего оtiuт в сочинениях, так и мы в качестве плода его рассеянности осмелимся ожидать ожидаемую систему существования, — пожалуй, не все мы, конечно, но только те, кто почти так же рассеян, как и он. Таким образом, пока гегелевская система в рассеянности движется в этом направлении и становится системой существования, более того, близится к готовности, не имея этики (где существование как раз у себя дома), та более наивная философия, которая излагается экзистирующим для экзистирующего, будет особенно выделять этическое.

Как только вспоминают о том, что философствовать — это не значит говорить фантастическим образом фантастическим существам, но обращаться к экзистирующим, о том, что, следовательно, не нужно фантастически in abstracto решать, не является ли непрестанное стремление чем-то менее важным, нежели систематическая законченность, но что вопрос состоит в том, чем экзистирующие существа должны довольствоваться, коль скоро они экзистирующие, — как только обо всем этом вспоминают, непрестанное стремление оказывается тем единственным, что не содержит в себе никакого обмана. Даже если кто-то достиг наивысшего, то повторение, которым ему нужно наполнить свою экзистенцию (если он не будет двигаться вспять или не станет фантастическим существом), опять обернется непрестанным стремлением, поскольку законченность снова отстраняется и откладывается. Таким образом, здесь все обстоит точно так же, как с платоновским пониманием любви, согласно которому любовь — это нужда, и не только тот испытывает нужду, кто жаждет чего-то, чего не имеет, но и тот, кто желает непрестанного обладания тем, что у него есть[175]. Позитивной законченностью обладают спекулятивно-фантастическим образом в системе и эстетико-фантастическим образом в пятом акте драмы, но такая законченность имеет место только для фантастических существ.

Непрестанное стремление — это выражение этического воззрения на жизнь, воззрения экзистирующего субъекта. Поэтому непрестанное стремление не должно пониматься метафизически; однако, нет ведь и никакого индивидуума, который экзистирует метафизически. Таким образом, лишь в качестве недоразумения здесь могли бы установить противоположность между систематической законченностью и непрестанным стремлением