Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

2. Лессинг сказал: Wenn Got in seiner Rechten alle Wahrheit, und in seiner Linken den einzigen immer regen Trieb nach Wahrheit, obschon mit dem Zusatze mich immer und ewig zu irren, verschlossen helte, und spreche zu mir: wähle! Ich fiele ihm mit Demuth in seine Linke, und sagte: Vater, gieb! die reine Wahrheit ist ja doch nur für dich allein! [148] (Cp. Lessings, Ges. Werke, 5. Bd., p. 100). — Когда Лессинг говорил эти слова, система, по всей вероятности, еще не была готова; ах, а теперь он мертв! Если бы он был жив сейчас, когда система большей частью готова или, по крайней мере, находится в работе и будет готова к воскресенью, поверьте мне, Л. схватился бы за нее обеими руками, у него не было бы ни времени, ни учтивости, ни приподнятого расположения духа, чтобы, словно шутя, играть с Богом в чет-нечет и со всей серьезностью выбрать левую руку. Ведь система имеет больше, чем даже Бог в обеих руках, уже в настоящий момент она имеет больше, не говоря уже о воскресенье, когда она совершенно определенно будет готова.

Приведенные слова находятся в маленьком сочинении (Eine Dupplik. 1778), поводом к которому стала защита одним набожным человеком истории воскрешения против нападок, имевших место во фрагментах, изданных Лессингом [149]. Хорошо известно, что в свое время люди совершенно не могли понять, какую цель преследовал Лессинг изданием этих фрагментов. Даже высокообразованный пастор Гёце не мог определенно сказать, какое место в Апокалипсисе подходило Лессингу и нашло в нем свое исполнение. Удивительным образом Лессинг вынудил людей к тому, чтобы, вступив с ним в отношение, те приняли его принцип. Хотя и в то время уже имелось достаточно результатов и чего-то готового, Лессинга никак не могли лишить жизни, всемирно-исторически оприходовать и законсервировать в каком-нибудь §. Он был и остался загадкой. Если кто-нибудь сегодня захочет снова обратиться к нему, он не продвинется дальше этого.

Теперь, перво-наперво, некоторое заверение относительно моей скромной персоны. Вопреки кому-то, я охотно и с благоговением пал бы перед системой ниц, если бы только смог ее увидеть. До сих пор мне это не удавалось, и хотя у меня молодые ноги, я все-таки устал бегать от Геродота к Пилату. Несколько раз я был совсем близок к благоговейному поклонению; однако, смотрите, в то мгновение, когда я уже расстилал свой носовой платок, чтобы не испачкать при коленопреклонении брюки, если я тогда в последний раз совершенно искренне обращался к кому-нибудь из посвященных: скажите мне откровенно, теперь-то она совершенно готова? — потому что я в таком случае хотел бы броситься ниц, даже если я должен был бы загубить при этом пару брюк (а именно, по той причине, что из-за большого движения к системе и от нее дорога немало загрязнена), — то я всегда получал ответ: нет, она еще, пожалуй, не совсем готова. И таким образом все снова откладывалось — и с системой, и с коленопреклонением.

Система и законченность — это, вообще-то, одно и то же, настолько, что если система не закончена, то это никакая и не система. Я уже упоминал в другом месте о том, что система, которая не совсем готова, — это гипотеза, в то время как система, готовая наполовину, — это нонсенс. Если же кто-нибудь теперь скажет, что это только спор вокруг слов, что систематики сами ведь прямо сказали, что система не готова, то я только спросил бы тогда: почему же они называют ее системой? Отчего они вообще двурушничают? Высказываясь о едином целом, они ничего не говорят о том, что здесь чего-то не хватает. Поступая таким образом, они ведь побуждают менее осведомленных полагать, что все готово, — если только не предполагать, что они пишут для читателей, которые осведомлены лучше, чем они сами, — что, видимо, систематикам представляется немыслимым. Ежели затрагивается строение, вперед выходит хозяин стройки. Это крайне приятный человек, учтивый и дружелюбный с посетителем; он говорит: да, мы еще, конечно, находимся в процессе строительства, система еще не совсем готова. Разве же раньше он этого не знал, разве не знал он этого тогда, когда позволял публиковать свое осчастливливающее приглашение всему человечеству? Если же он это знал, то почему не сказал об этом сам, т. е.: почему не отказался созданный фрагмент назвать системой? Так как здесь повторяется то же самое: фрагмент системы — это нонсенс. Тогда как непрестанное стремление к системе — это именно стремление; а стремление, да-да, непрестанное стремление — это ведь и есть то, о чем говорит Лессинг.

И ведь не о стремлении к ничто идет, конечно же, речь! Напротив, Лессинг говорит о стремлении к истине, и он использует весьма примечательное слово относительно этого влечения к истине: den einzigen immer regen Trieb[150]. Это слово einzig[151] не может быть понято иначе, как бесконечное, в том же самом смысле, в каком иметь одну мысль, одну единственную, является чем-то более высоким, чем иметь много мыслей. Таким образом, и Лессинг, и систематик, оба говорят о непрестанном стремлении; разница только в том, что Лессинг настолько глуп или правдив, что называет его непрестанным стремлением, систематик же настолько умен или лжив, что называет его системой. Как отозвались бы о таком различии в другой связи? Когда агент Беренд[152] потерял шелковый зонтик, он объявил о розыске зонтика из нанки; т. е. он думал приблизительно так: если я скажу, что это шелковый зонтик, тогда нашедший легче поддастся искушению оставить его себе. Систематик думает, вероятно, таким образом: если я на титульном листе и в газете назову произведенное мной непрестанным стремлением, ах, кто же тогда захочет это купить или будет мной восхищаться; если же я назову это системой, абсолютной системой, то систему захочет купить каждый, — если бы только не одно маленькое затруднение: то, что продает систематик, — не система.

Итак, пойдем дальше, однако не будем делать друг из друга дураков. Я, Йоханнес Климакус, — ни больше ни меньше, чем человек; я полагаю, что тот, с кем я имею честь говорить, тоже человек. Если он хочет быть спекуляцией, чистой спекуляцией, тогда я должен отказаться от разговора с ним, ибо в то же самое мгновение он становится невидимым для меня и для слабого, бренного человеческого глаза.

Итак: а) логическая система может быть дана; б) но системы существования дать нельзя.

а

а.