Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

мы почти со всем покончили, потому что дурная бесконечность должна быть чем-то достойным презрения, чем-то, от чего следует отказаться, и чем скорее, тем лучше. Могу ли я в этой связи задаться одним вопросом? Почему все же так происходит, что Гегель и все гегельянцы, которые в общем-то должны быть диалектиками, в этом пункте становятся очень сердитыми, да-да, сердитыми, как немцы? Или это диалектическое определение: дурная. Откуда приходит в логику подобный предикат? Каким образом насмешка, презрение и средство устрашения находят в логике место в качестве дозволенных средств движения, так что абсолютное начало принимается единичным индивидуумом из-за страха перед тем, что подумают о нем соседи, если он этого не сделает? Не является ли «дурная» этической категорией [159]? Что я этим говорю, когда веду речь о дурной бесконечности? Я обвиняю данного индивидуума в том, что он не желает остановить бесконечность рефлексии. Следовательно, я выдвигаю перед ним какие-то требования? Однако чисто спекулятивно я, напротив, полагаю, что рефлексия останавливается сама собой. Почему тогда я чего-то требую от него? И чего я от него требую? Я требую решения. И в этом я поступаю хорошо, потому что только так рефлексия и может быть остановлена; однако же философ поступает нехорошо, когда делает из людей дураков и когда на одно мгновение допускает, что рефлексия сама по себе останавливается в абсолютном начале, и в следующее же мгновение насмехается над человеком, единственный недостаток которого заключается в том, что он достаточно глуп, чтобы поверить первому[160], насмехается над ним, чтобы таким способом помочь ему прийти к абсолютному началу, которое, таким образом, осуществляется двумя способами. Но если требуется решение, то от беспредпосылочности отказываются. Только когда рефлексия остановлена, может случиться начало, а рефлексия может быть остановлена только чем-то другим, и это другое — нечто совершенно иное, нежели логическое, так как это другое — решение. И только если начало, благодаря которому останавливается рефлексия, есть прорыв, так что абсолютное начало само прорывается сквозь бесконечно беспрерывную рефлексию, только тогда начало беспредпосылочно. Если же рефлексия прерывается благодаря перерыву, прерывается для того, чтобы могло выступить начало, то это начало не абсолютное, так как оно осуществляется благодаря μεταβασις εις άλλο γένος[161].

Если начало, которое начинается с непосредственного, достигается посредством рефлексии, то непосредственное должно означать нечто иное, чем обычно. Это гегелевские логики поняли правильно, и поэтому они определяют непосредственное, с которого начинается логика, таким образом: это самое абстрактное, что остается в результате исчерпывающей абстракции. Против такой дефиниции нечего возразить, но, пожалуй, можно возразить против того, что люди не считаются с тем, что сами говорят, потому что эта дефиниция косвенно говорит как раз о том, что никакого абсолютного начала нет. Как, — слышу я, раздаются чьи-то слова, — если от всего абстрагировались, если, следовательно, ничего нет и т. д. — Вот именно, если от всего абстрагировались. Но давайте будем людьми. Этот акт абстракции столь же бесконечен, как и тот акт рефлексии, и тогда, каким образом он у меня останавливается, — ну и, конечно же, только если ... что ... Давайте даже отважимся на мыслительный эксперимент. Рассмотрим этот бесконечный акт абстракции in actu, ведь начало — это все-таки не акт абстракции, а то, что приходит после него. Но с чего же я тогда начинаю, если от всего абстрагировались? Ах, здесь гегельянец, вероятно, припал бы растроганно к груди и блаженно пролепетал: с ничто. Это ведь и есть то, что говорит система: что она начинает с ничто. Однако теперь я должен поставить свой второй вопрос: каким образом я начинаю с этого ничто? Т. е. если бесконечный акт абстракции не сродни тем глупостям, которые вполне можно делать по две за один раз, если он, напротив, является самой напряженной работой, которую только можно выполнить, — что тогда? Тогда мне нужна вся моя сила, чтобы выдержать его. Если я не задействую какую-либо часть моей силы, тогда ведь я абстрагируюсь не от всего. Начиная затем при таком условии, я начинаю не с ничто именно потому, что в момент начала я не от всего абстрагировался. Тем самым говорится, что если для человека и возможно мысленно от всего абстрагироваться, то для него невозможно уже сделать ничего большего, ибо этот акт если и не превышает вообще человеческие силы, то во всяком случае их абсолютно исчерпывает. Что от акта абстракции приходят в истощение и тем самым приходят к тому, чтобы начать, — это лишь объяснения бакалейщика, который не весьма щепетилен с маленькой недостачей. Само выражение «начинать с ничто», даже несмотря на его отношение к бесконечному акту абстракции, обманчиво. Это «начинать с ничто» есть ни больше ни меньше, как новое описание самой диалектики начала. Начало есть и, опять-таки, его нет именно потому, что оно — начало; это может быть выражено и так: начало начинает с ничто. Это только новое выражение, и ни единого шага дальше. В одном случае я мыслю только начало in abstracto, в другом случае я мыслю отношение такого же абстрактного начала к чему-то, с чего начинают, — и совершенно справедливо оказывается, что это нечто, единственное нечто, которое отвечает такому началу, есть ничто. Но это лишь тавтологическое описание другого положения: начала нет. Начала нет и начало начинается с ничто — это совершенно идентичные положения, и я не двигаюсь с места.

Что если бы мы, вместо того чтобы говорить или мечтать об абсолютном начале, говорили о прыжке. Желание довольствоваться «большей частью», «так же хорошо, как», «можно почти сказать», «если хорошенько до утра подумать, вполне можно сказать» только показывает, что человек уподобляется Тропу[162], который мало-помалу зашел так далеко, что стал полагать, что почти сдать юридический экзамен — это значит сдать его. Над этим все смеются, однако если точно таким же образом спекулятивно разглагольствовать в царстве истины, в святилище науки, то это выступает как хорошая философия, подлинная спекулятивная философия. Поскольку Лессинг не был спекулятивным философом, он предполагал нечто противоположное: бесконечно маленькое расстояние делает могилу бесконечно широкой, потому что такой широкой делает ее сам прыжок.

Это довольно странно: гегельянцы, которые применительно к логике знают, что рефлексия останавливается сама собой, что сомнение во всем само собой оборачивается своей противоположностью (истинная байка шкипера, т. е. воистину шкиперская байка), те же самые гегельянцы, когда дело доходит до повседневного употребления — где они, как я предполагаю, такие же милые люди, как и все остальные, только, что я всегда охотно готов допустить, образованнее, талантливее и т. д., — так вот они же