Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

к истине. Здесь можно было бы — и, возможно, такие попытки даже предпринимались — вспомнить греческое изречение о постоянном желании учиться[176]. Между тем, это говорит лишь о превратном понимании этой сферы. Если же понимать этически, то непрестанное стремление — это осознание того, что ты экзистирующий, а непрестанное ученичество — это выражение постоянной реализации, которая ни в какой момент не завершена до тех пор, пока субъект является экзистирующим, — что он как раз осознает и относительно чего поэтому не обманывается. Однако греческая философия была постоянно связана с этикой. Поэтому никто и не считал, что изречение о постоянном желании учиться было каким-то великим открытием или вызывающим восторг предприятием отдельного выдающегося человека, ибо это было ни больше ни меньше, как понимание того, что человек — это экзистирующий: сознавать это за собой — небольшая заслуга, однако забывать об этом — бездумно.

Люди часто вспоминали и нападали на так называемые пантеистические системы, говоря, что они устраняют различие между добром и злом, а также свободу; но, возможно, тогда выражаются довольно-таки определенно, когда говорят, что каждая такая система фантастическим образом распыляет понятие «экзистенция». Однако неправильно говорить так только о пантеистических системах; было бы лучше — показать, что каждая система должна быть пантеистической как раз на основании ее законченности. Прежде чем система может быть закончена, существование должно быть подвержено снятию в вечности; не должно остаться ни одного экзистирующего остатка, даже такой крошечной побрякушки, как экзистирующий г-н профессор, который пишет систему. Таким образом, суть вопроса не затрагивается. Нет, частью ведут борьбу с пантеистическими системами в беспорядочных афоризмах, которые снова и снова обещают новую систему, а частью компилируют нечто, что обещает быть системой и содержит особый параграф, где учат тому, что необходимо акцентировать понятия «экзистенция» и «действительность». А то, что такой параграф делает всю систему посмешищем, что он, вместо того чтобы быть параграфом заодно с системой, является абсолютным протестом против системы, это для хлопотливого систематика несущественно. Если понятие экзистенции действительно должно акцентироваться, то это не может быть прямо высказано в параграфе системы, а все прямые клятвы и чертыхания делают поучающую нелепицу лишь еще смешнее. То, что экзистенция действительно акцентируется, должно выражаться в сущностной форме, а таковой в связи с обманчивостью экзистенции является непрямая форма: никакой системы нет. Однако и это, опять же, не должно становиться неким гарантийным бланком, потому что непрямое выражение требует постоянного омоложения в форме. В отзывах экспертной комиссии вполне может содержаться вотум с противоположным мнением, но система, которая содержит в себе вотум с противоположным мнением в качестве параграфа, является забавным страшилищем. Ничего удивительного тогда, что система держится. Гордо окидывает она взором возражения — и вот появляется отдельное возражение, которое, кажется, немного привлекает к себе внимание, тогда систематические подрядчики дают копировальщику распоряжение скопировать это возражение, после чего оно регистрируется в системе, — и таким образом, пройдя переплет, система готова.

Систематическая идея — это субъект-объект, единство мышления и бытия; экзистенция, напротив, — разделение. Из этого никоим образом не следует, что экзистенция лишена мысли, но она отделила и отделяет субъект от объекта, мысль от бытия. В объективном смысле, мышление — это чистое мышление, которое равным образом абстрактно-объективно соответствует своему предмету, каковой поэтому снова есть само это мышление, а истина — согласие мышления с самим собой. Это объективное мышление не имеет никакого отношения к экзистирующей субъективности, и в то время как навсегда остается трудный вопрос, каким образом экзистирующий субъект попадает в объективность, где субъективность является чистой абстрактной субъективностью (что снова является объективным определением и не обозначает никакого экзистирующего человека), становится ясно, что экзистирующая субъективность все больше и больше испаряется и, в конце концов (если для человека возможно стать чем-то таким и все предприятие не является чем-то, о чем он может узнать самое большее посредством фантазии), становится чистым абстрактным со-знанием в этом чистом отношении между мышлением и бытием и знанием о нем, этом чистом тождестве, да, этой тавтологии, потому что это «бытие» не говорит, что мыслящий есть, но говорит, собственно, лишь то, что он есть мыслящий.

Напротив, экзистирующий субъект означает быть экзистирующим, и таков ведь каждый человек. Поэтому давайте не будем поступать несправедливо, называя упомянутое объективное направление безбожным пантеистическим самообожествлением, будет лучше — рассматривать его как попытку в комическом жанре; ибо то, что отныне и до скончания мира ничего, кроме предложений по дальнейшему улучшению почти готовой системы, не должно быть сказано, — это лишь систематическое следствие для систематиков.

Если против этого объективного направления начинают сразу же выступать с этическими категориями, то поступают неправильно и не попадают в цель, потому что не имеют ничего общего с тем, что подвергают нападению.

Но если оставаться в метафизической сфере, то для того чтобы настичь такого видоизмененного профессора, можно использовать комическое, которое находит себе место и в метафизическом. Когда танцор умеет очень высоко прыгать, мы восхищаемся им; но если он, даже умея прыгать так высоко, как до него не прыгал ни один танцор, станет делать вид, что умеет летать, пускай ему достанутся одни насмешки. Прыгать — значит существенно принадлежать земле и уважать закон тяготения, и тогда прыжок — это лишь нечто моментальное; но летать — это значит быть освобожденным от теллурических[177] связей — что выпало на долю только окрыленным созданиям, возможно, также жителям Луны, — возможно, там, прежде всего, и находит система своих истинных читателей. Бытие человеком упразднили, и каждый спекулянт смешивает себя с человечеством, из-за чего он делается чем-то бесконечно великим и одновременно совершенно ничем, он смешивает себя в рассеянности с человечеством, подобно тому как оппозиционная пресса говорит: «мы», а шкиперы — «черт меня побери». Однако после долгих проклятий, в конце концов, возвращаются к прямому высказыванию, потому что всякая брань сама себя аннулирует; и научившись тому, что каждый малыш может сказать «мы», начинают учиться тому, что все-таки немного большее значение имеет быть одним; и когда видят, что каждый трактирщик[178] может играть в эту игру — быть человечеством, — тогда, наконец, понимают, что быть просто-напросто обыкновенным человеком — это больше, чем играть в общественную игру. И еще одно: когда это делает трактирщик, то каждый считает, что это смешно; а ведь точно так же смешно, когда это делает величайший человек; и в этом отношении над ним можно вполне посмеяться, имея, тем не менее, — как это и подобает — уважение перед его талантом, познаниями и т. д.

Второй раздел. Субъективная проблема, или Как следует быть субъективности, чтобы проблема могла для нее обнаружиться