Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

что внешнее — это внутреннее, а внутреннее — это внешнее, одно совершенно соизмеримо с другим. В этом и состоит искушение, отчего этическое становится день ото дня труднее, поскольку оно заключается как раз в истинном сверхнапряжении бесконечности, каковым отмечено начало, почему этическое и показывается здесь наиболее ясно. Давайте помыслим индивидуума, который стоит в начале жизни. Он решает, например, что употребит всю свою жизнь на то, чтобы стремиться к истине и продвигать познанное. В мгновение решения он, следовательно, пренебрегает всем, и в том числе, конечно же, всемирно-историческим значением. А если мало-помалу значимость приходит к нему как плод его работы? Да, хорошо, если она приходит как плод его работы — однако она никогда этого не делает. Если она приходит, то потому, что провидение прибавляет ее к этическому стремлению индивидуума самому по себе, и, следовательно, она не является плодом его работы. Она есть pro, которое должно рассматриваться как искушение точно так же, как и всякое contra. Это опаснейшее из всех искушений, и не одно прекрасное начинание, ознаменованное сверхнапряжением бесконечности, изнемогло в том, что стало для падшего нежным женским объятием. Однако же, назад к началу: вместе с истинным этическим сверхнапряжением бесконечности индивидуум отвергает все. В баснях и сказках у людей есть лампа, которая зовется волшебной: если ее потереть, то появляется дух. Шутка! Однако свобода — это и есть волшебная лампа: если человек потрет ее с этической страстью, то Бог обретает для него действительность. И видите, дух лампы является слугой (так что пожелайте его, Вы, чей дух — это желание); но тот, кто трет волшебную лампу свободы, тот сам становится слугой — дух является господином. Таково начало. Проверим же теперь, можно ли здесь добавить к этическому что-то другое. Итак, принимающий решение говорит: я хочу — но я хочу также иметь всемирно-историческое значение — aber[183]. Значит, имеется некое aber — и тогда дух снова исчезает, потому что трение было произведено неправильно, и начало не свершается; если же оно свершается или правильно производится, то в ходе дела должно быть отказано любому aber, даже если бы существование сделало все для того, чтобы самым вкрадчивым и пленительным образом навязать его кому-либо. Или принимающий решение говорит: я хочу этого, но я к тому же хочу, чтобы мои напряженные усилия принесли пользу другим людям, ибо, скажу я вам, я такой хороший человек, что охотно желаю принести пользу, даже если это будет все человечество. Даже если дух и появится, я все же думаю, что после такого трения он соберется во гневе и скажет: «Глупый человек, разве я не существую, я, всемогущий, и даже если бы люди, которых я всех сотворил и всех сосчитал, я, который знает счет волосам на голове у человека, были несчислимы, как морской песок, разве не мог бы я все-таки помочь каждому без исключения точно так же, как я помогаю тебе? Дерзкий! Имеешь ли ты что-нибудь, чтобы требовать, — я же имею все, чтобы требовать; владеешь ли ты чем-либо, от чего ты мог бы дать мне, или даже когда ты совершаешь нечто исключительное, то и тогда не отдаешь ли мне назад все еще лишь мою собственность, и, вероятно, довольно посредственно». Итак, вот стоит зачинатель, малейший след aber — и начало терпит неудачу. Однако если так обстоит дело с началом, тогда и продолжение будет соответствующим. Если же этот зачинатель начал хорошо и к тому же совершил нечто удивительное, если вся эпоха премного обязана ему и исполнена благодарности, тогда дело заключается в том, чтобы он сумел понять, что в шутке является шуткой. Серьезное — это его собственное внутреннее, шуточное — в том, что Богу было угодно связать это эпохальное значение со стремлением того, кто является лишь бесполезным слугой. Если мираж во всей полноте своей преображающей власти поглощает человека и показывает его в сверхъестественной величине удивленному наблюдателю, является ли это заслугой этого человека? И точно так же, если провидение делает так, что внутреннее стремление в человеке магическим образом отражается во всемирно-исторической игре теней, то является ли это заслугой человека? Я думаю, что истинный этик, если бы с ним такое произошло и ему пришлось говорить об этом, вспомнил бы, пошучивая, Дон Кихота, ибо, подобно тому как этого рыцаря — вероятно, в качестве возмездия за то, что он хотел обрести всемирно-историческое значение, — преследовал каверзный дух, который все ему портил, так и у этика есть дух, который ведет с ним свою игру противоположным образом, — потому что только глупые школьные учителя, а равно и глупые гении ошибочно полагают, что это все они сами, и в силу своей огромной важности во всемирной истории забывают самих себя.

Тот, кто не в состоянии понять этого, просто глуп, а того, кто осмелится противоречить, я подниму на смех благодаря имеющейся у меня на данный момент силе комического. Я не говорю ничего большего, потому что, вполне возможно, провидению будет угодно уже сегодня отнять ее у меня и отдать другому только лишь для того, чтобы испытать меня; вполне возможно, провидению будет угодно позволить мне сделать всю работу, а затем подарить благодарность современников какому-нибудь ученику парикмахера, как если бы это он был тем, кто ее сделал. Этого я не могу знать, я только знаю, что я должен держаться этического и ничего, ничего не требовать, но лишь быть воодушевленным моим этическим отношением к Богу, которое вполне может иметь место, да и, наверное, могло бы стать еще более внутренним, если бы он принял такой дар от меня. Поэтому было бы, наверное, благоразумнее ничего не говорить наперед, чтобы надо мной не насмехались чрезмерно, если что не удастся. Однако этическое никогда не спрашивает о благоразумии, оно требует только понимания, достаточного для того, чтобы обнаружить опасность, — чтобы затем безоглядно вступить в нее, что кажется все-таки чем-то весьма глупым. О, удивительная власть, заключенная в этическом! Если бы король сказал своим врагам: делайте, что я приказываю, а не то трепещите перед моим скипетром, который будет держать вас в ужасе, — если только провидению не будет угодно уже сегодня отобрать мой трон и сделать свинопаса моим преемником! Отчего так редко слышится это «в том случае», «если только», эта последняя часть разговора, которая является этической истиной? Ибо это ведь и есть истина, и искусство лишь в том, чтобы быть воодушевленным, или, как сказал другой писатель[184], быть радостным на глубине 70 000 морских сажень[185]. И тот, кто сам, экзистируя, понял жизнь таким образом, тот