Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Между тем, если нужно сконструировать логическую систему, то прежде всего следует обратить внимание на то, чтобы при этом она не поглотила ничего из того, что подчинено диалектике существования и что, следовательно, есть только в силу того, что действительно есть (vaere til) или действительно было (have vícret til), а не потому, что есть (viere)[153]. Отсюда следует, что бесподобное и восхитительное изобретение Гегеля — привнести движение в логику (не говоря сейчас о том, что на каждой второй странице ощущается нехватка его собственных попыток внушить кому-то, что оно там есть) — должно как раз запутать логику [154]. Это ведь и вправду странно — положить движение в основание той сферы, где движение немыслимо, или заставить движение объяснять логику, в то время как логика не может объяснить движения. Что касается этого пункта, то здесь мне представляется как раз благоприятный случай указать на человека, который здраво мыслит и своим образованием, по счастью, обязан грекам (редкие качества в наше время!); на человека, который сумел освободить себя и свое мышление от того, чтобы раболепно плестись вслед за Гегелем, из известности которого вообше-то каждый желает извлечь выгоду — если не каким-то иным образом, то тем, что идет дальше, т. е. тем, что вбирает Гегеля в себя; на человека, который предпочитал довольствоваться Аристотелем и самим собой, — я имею в виду Тренделенбурга (Logische Untersuchungen)[155]. Его заслуга, между прочим, заключается в том, что он понимал движение как необъяснимую предпосылку, как то общее, где бытие и мышление объединяются, и как непрекращающуюся двусторонность. У меня нет возможности показать здесь, как относится его точка зрения к греческой, и к аристотелевской в частности, или, например, к тому, что, каким бы странным это ни показалось, хотя и носит лишь популярный характер, в известном смысле имеет сильное сходство с его представлением, — маленькому отрывку из сочинения Плутарха об Исиде и Озирисе. Я никоим образом не считаю, будто философия Гегеля не имела на Тренделенбурга никакого полезного влияния, однако, к счастью, он понял, что дело заключается не в том, чтобы совершенствовать строение Гегеля, идти дальше и т. д. (лживый способ, каким иной халявщик в наше время присваивает себе гегелевскую знаменитость и братается с ним, подобно ладзароне[156]); и, с другой стороны, хорошо, что он, рассудительный, как греческий мыслитель, не обещая всего, не собираясь осчастливливать все человечество, делает большую работу и осчастливливает того, кто нуждается в его руководстве при изучении греков.

В логическую систему нельзя вобрать ничего, что имеет отношение к существованию, что небезразлично по отношению к экзистенции. Бесконечное превосходство, которым логическое в силу своей объективности обладает над всем мышлением, в свою очередь ограничивается тем, что логическое, с субъективной точки зрения, является гипотезой, именно потому, что в смысле действительности оно безразлично к существованию. Эта двойственность составляет отличие логического от математического, которое не имеет совершенно никакого отношения к существованию, будь то отношение к нему или от него, но имеет только объективность, — а не объективность и гипотетичность как единство и противоречие, в силу чего логическое негативно относится к экзистенции.

Логическая система не должна быть мистификацией, чревовещанием, при котором содержание существования хитростью и обманом выходит наружу, где логическая мысль с изумлением находит то, что было на уме у г-на профессора или лицентиата. Между тем, суждение могло бы быть более строгим благодаря ответу на вопрос, в каком смысле категория является аббревиатурой существования, абстрактно ли логическое мышление, следуя после существования, или же оно абстрактно вне какого-либо отношения к существованию. Этот вопрос я мог бы пожелать рассмотреть более исчерпывающим образом в другом месте; и даже если бы на него ответили не вполне удовлетворительно, это все-таки уже нечто, что такой вопрос вообще ставится.

b. Следует прояснить диалектику начала. Почти забавно в ней то, что начало есть и опять же его нет, поскольку оно начало; это верное диалектическое замечание довольно долго было своего рода игрой, которая разыгрывалась в гегелевском обществе.

Система начинается, так это говорится, с непосредственного[157]; некоторые, испытывая недостаток в диалектичноcти, обладают даже достаточным ораторским искусством, чтобы сказать: самого непосредственного из всего, — хотя как раз сравнивающая рефлексия, которая здесь содержится, могла бы стать опасной для начала [158]. Система начинается с непосредственного и поэтому беспредпосылочно, и поэтому абсолютно, т. е. начало системы является абсолютным началом. Это совершенно верно, и этим ведь достаточно восхищались. Однако, почему тогда, прежде чем начать систему, не поставили другой такой же важный, как раз такой же важный, вопрос и не прояснили для себя, не почтили вниманием вопрос, который так ясно здесь выступает: каким образом система начинается с непосредственного, т. е.: начинается ли она непосредственно с этого? На это безусловно следует ответить «нет». Если считать, что система имеет место после существования (что вызывает путаницу с системой существования), то система идет, конечно, позади и, таким образом, начинается не непосредственно с непосредственного, с которого началось существование, — хотя и оно, в другом смысле, началось все-таки не с него, потому что непосредственного никогда нет, так как если оно есть, то лишь будучи снятым. Начало системы, которая начинается с непосредственного, само тогда достигнуто посредством рефлексии.

Здесь есть трудность, потому что если человек, умышленно обманывая, или по недомыслию, или же задыхаясь в спешке получить готовую систему, упускает одну эту мысль, то при всей своей простоте он в состоянии решить, что не может быть никакой системы существования и что логическая система не может хвалиться абсолютным началом, потому что оно, как и чистое бытие, есть чистая химера.

Если же начать непосредственно с непосредственного (которое можно было бы помыслить как внезапное событие или как чудо, т. е. которое помыслить нельзя) невозможно, но это начало должно быть достигнуто посредством рефлексии, то возникает совершенно наивный вопрос (ах, лишь бы меня не поставили в угол за мою наивность, потому что каждый может понять мой вопрос и, следовательно, должен стыдиться популярного характера того знания, которым обладает спрашивающий): каким образом я, желая достигнуть такого начала, останавливаю пришедшую в движение рефлексию? Ведь рефлексия имеет то удивительное свойство, что она бесконечна. Однако тот факт, что она бесконечна, в любом случае предполагает, что она не может сама собой остановиться, потому что, сама себя останавливая, она тем самым запускала бы себя снова и, следовательно, была бы остановлена точно так же, как была бы вылечена болезнь, если бы сама назначала себе лекарство, т. е. болезнь была бы накормлена. Возможно, эта бесконечность рефлексии является дурной бесконечностью, и тогда