Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

выражение «прыжок» связано с именем Лессинга еще и другим образом. Насколько вообще редко какой-либо мыслитель в новейшее время напоминает о прекрасном греческом способе философствования, искусно сосредоточиваясь сам и сосредоточивая свою мысль-экзистенцию (касательно некоего отношения) в одном коротком счастливом положении, настолько живо напоминает о греках Лессинг. Его знание — это не ученая мешанина и не все то же подлинно спекулятивное опосредование того, что помыслили и написали Крети и Плети, гении и приват-доценты; его заслуга не в том, чтобы натягивать все это великолепие на нить историзирующей методы; нет, если кратко, у него просто есть нечто для самого себя. Подобно тому как по отношению ко многим греческим мыслителям, вместо того чтобы называть их имя, можно назвать их лозунг, так и Лессинг оставил после себя последнее слово. «Последнее слово» Лессинга дало, как известно, в свое время повод некоторой писанине. Воодушевленный благородный Якоби, который часто с симпатией высказывался насчет потребности быть понятым другими мыслителями, желания быть единодушным с другими, являлся тем духовником, которому было предназначено стать хранителем последнего слова Лессинга. Разумеется, это было трудным делом — выступать в роли духовника такого ироника, как Л., и Якоби пришлось достаточно вынести: незаслуженно, в той мере, в какой он подвергся несправедливым нападкам; заслуженно, поскольку все-таки Л. не посылал за ним в качестве исповедника, еще меньше — просил его придавать разговор огласке и менее всего — делать патетический акцент на неверном месте.

Во всей этой ситуации есть нечто в высшей степени поэтическое: две такие ярко выраженные индивидуальности, как Л. и Я., в разговоре друг с другом. Неиссякаемый воодушевленный пропагандист в качестве наблюдателя и лукавый Л. в качестве катехумена. Итак, Я. должен был обнаружить, как собственно обстоит дело с Л. Что происходит? В ужасе он открывает, что Л. по сути своей является, конечно же, спинозистом. Воодушевленный Я. решается на крайность и предлагает ему единственно спасительное salto mortale. Здесь я должен остановить мгновение; может показаться, что в итоге Я. становится изобретателем прыжка. Однако нужно заметить следующее: прежде всего Я., собственно говоря, самому не ясно, откуда по существу берется этот прыжок. Его salto mortale — это скорее всего лишь акт субъективирования по отношению к спинозовской объективности, а не переход от вечного к историческому. Затем у него отсутствует диалектическое понимание того, что прыжок не является чем-то, что можно было бы преподать или сообщить в прямой форме, именно потому, что прыжок — это акт изолирования, ибо он, касаясь того, что как раз невозможно помыслить, предоставляет единичному индивидууму определиться, желает ли он в силу абсурда решиться на то, чтобы, веруя, принять это. Якоби, прибегая к красноречию, хочет помочь кому-то совершить прыжок. Но это — противоречие, и всякое прямое побуждение является как раз препятствием тому, чтобы действительно прийти к совершению прыжка, — что не следует путать с уверениями в своем желании его совершить. Предположим, Якоби сам совершил прыжок, предположим, что с помощью красноречия он убедил какого-нибудь ученика захотеть совершить его, тогда ведь этот учащийся вступает в прямое отношение с Я. и, следовательно, не сам приходит к тому, чтобы совершить прыжок. Прямое отношение между человеком и человеком, естественно, намного легче, оно удовлетворяет симпатию и собственную потребность намного быстрее и, по всей видимости, надежнее, оно понимается прямо и не нуждается в диалектике бесконечности для того, чтобы с бесконечной покорностью и воодушевлением удерживаться в симпатии бесконечности, чья тайна заключается как раз в отказе от того измышления, что в своем отношении к Богу один человек не может быть столь же велик, как другой, что превращает предполагаемого учителя в учащегося, который смотрит за самим собой, а все обучение — в божественную шутку, поскольку каждый человек по существу обучается только Богом. — По отношению к Лессингу Якоби желает одной лишь общности в том, чтобы совершить прыжок; его красноречие — это красноречие влюбленного в Лессинга, поэтому для него столь и важно привлечь Лессинга. Здесь сразу заметна диалектическая неоднозначность этой ситуации: красноречивый, навеки убежденный человек чувствует в себе силу и мощь для того, чтобы заставить другого разделить его убеждение, что значит — он достаточно неуверен, раз нуждается в согласии другого по поводу своего вдохновенного убеждения. Вообще же, воодушевленный человек, который не в состоянии выразить любому другому свое воодушевление в форме противоположности, такой человек является не более сильным, а более слабым, он обладает лишь женской силой, которая состоит в слабости. Якоби не понимал, каким образом можно так искусно воспитывать себя, чтобы, экзистируя, находить удовлетворение в выражении идеи. Принуждение изоляции, которое как раз вводится в прыжке, не может принудить Якоби — он должен нечто выдать, он с пеной у рта одержим красноречием, которое по силе и содержанию, а также лирическому клокотанию иногда приближается к шекспировскому, но которое все же желает помочь другому, вступающему в прямое отношение с говорящим, или, как in casu, принести таковому утешение, что Лессинг с ним единодушен.

Теперь дальше. Когда, значит, Якоби с ужасом для себя открывает, что Лессинг, собственно, спинозист, он высказывает все свое убеждение целиком. Он хочет взять Лессинга штурмом. Лессинг отвечает [127]: «Gut, sehr gut! Ich kann das alles auch gebrauchen; aber ich kann nicht dasselbe damit machen. Überhaupt gefällt Ihr Salto mortale mir nicht übel, und ich begreife wie ein Mann von Kopf auf diese Art Kopf-unten machen kann, um von der Stelle zu kommen; nehmen Sie mich mit, wenn es angeht»[128]. Здесь превосходно видна ирония Лессинга, которому, по всей вероятности, известно, что если нужно прыгнуть, то человек должен делать это один, равно как он один должен понять, что это — невозможность. Нельзя не восхищаться его учтивостью и расположением к Якоби, а также его искусством вести разговор, тем, с какой вежливостью он говорит: «Nehmen Sie mich mit — wenn es angeht»[129]. Якоби продолжает: «Wenn Sie nur auf die elastische Stelle treten wollen, die mich fortschwingt, so geht es von selbst»[130]. Это, право, хорошо сказано, но все-таки здесь есть определенная некорректность: он хочет превратить прыжок в нечто объективное, представить совершение прыжка по аналогии, например, с нахождением Архимедовой точки. Хорошо в ответе то, что он не хочет иметь прямого отношения, прямой общности в прыжке. Затем следует последнее слово Лессинга: «Auch dazu gehört schon ein Sprung, den ich meinen alten Beinen und meinem schweren Kopfe nicht mehr zumuthen darf»[131]. Здесь Лессинг ироничен благодаря диалектическому подходу, в то время как последний оборот всецело обладает сократовским колоритом — вести речь о