Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

человек может уйти от верной смерти и т. д. Я знаю, что трагический герой умирает в пятом акте и что реальность смерти преисполняется здесь бесконечным пафосом, но она лишена такового, когда умирает рабочий с пивоварни. Я знаю, что в поэтическом восприятии смерти настроение варьируется вплоть до комического, и обязуюсь произвести такое же разнообразное воздействие настроения в прозе. Я знаю, далее, что, как правило, говорит пастор, мне известны те обычные темы, к которым обращаются при погребении. Если нет ничего другого, что могло бы помешать перейти ко всемирной истории, то я фактически готов, так как мне нужно лишь купить черную ткань для пасторского платья и тогда я смогу держать надгробную речь не хуже обычного пастора, потому что хотя я и признаю охотно, что господа в бархатных мантиях[208] делают это более элегантно, однако это отличие несущественное, такое же точно, как между катафалком за пять и за десять ригсдалеров. Но смотрите, несмотря на это почти необыкновенное знание, несмотря на мою готовность его изложить, я никоим образом не могу считать смерть чем-то, что я понял. Поэтому прежде чем перейти ко всемирной истории, относительно которой я все-таки должен сказать, что одному Богу известно, касается ли она, собственно, тебя, мне кажется, было бы лучше — подумать над этим вопросом, чтобы существование не посмеялось надо мной, если бы в своей высокоучености я забыл понять то, что однажды должно случиться со мной и с каждым человеком; «однажды» — что я говорю, — положим, смерть была бы настолько коварна, что пришла бы уже завтра! Уже эта неопределенность, если она должна пониматься и прочно удерживаться экзистирующим и, следовательно, должна быть промыслена во всем, именно потому что это неопределенность, и, следовательно, должна быть продумана даже в том, что я начинаю со всемирно-исторического, чтобы прояснить для себя, начинаю ли я с чего-то, с чего стоит начинать, даже если бы смерть пришла завтра, — уже эта неопределенность порождает невероятные трудности, на которые оратор не обращает внимания, так что, предполагая размышлять о неопределенности смерти, все же забывает продумать эту неопределенность в том, что он говорит о неопределенности, когда он, дрожа от волнения, ведет речь о неопределенности смерти и заканчивает воодушевляющим подбадриванием на предмет плана на жизнь и, таким образом, заканчивает тем, что, по сути, предает забвению неопределенность смерти, ибо в противном случае его вдохновляющий план для всей жизни должен был бы обрести диалектический характер по отношению к неопределенности смерти. Продумать эту неопределенность раз и навсегда или размышлять о ней один раз в год, например утром нового года за ранней проповедью, — это, естественно, нонсенс, который означает вовсе не продумать ее. Если кто-то, кто мыслит эту неопределенность таким вот образом, одновременно объясняет еще и всемирно-историческое, то вполне возможно, что сказанное им о всемирной истории совершенно великолепно, однако же то, что он говорит о смерти, глупо. Если смерть всегда неопределенна, а я смертен, то это означает, что эта неопределенность не может быть понята, так сказать, в общем, если и я не являюсь человеком вообще. Но я ведь и вправду не являюсь таковым — таковы лишь рассеянные люди, например книготорговец Солдин[209], и даже если поначалу я и являюсь таковым, то задача жизни в том ведь и состоит, чтобы стать субъективным, а сообразно с этим и неопределенность будет все в большей степени диалектически пронизывать мою личность; поэтому для меня будет все более и более важным продумывать ее в каждое мгновение моей жизни, ибо поскольку неопределенность смерти имеет место каждое мгновение, эта неопределенность может быть преодолена благодаря тому, что я преодолеваю ее каждое мгновение. Если же неопределенность смерти — это нечто, так сказать, вообще, тогда и тот факт, что я умираю, — это тоже нечто такое «вообще». Вероятно, для систематиков, для рассеянных людей умирание и есть нечто такое «вообще»; для умершего книготорговца Солдина умирание, именно, и было чем-то таким: «собираясь подняться утром, он не знал о том, что умер». Однако тот факт, что я умираю, вовсе не является для меня чем-то таким вообще; для других то, что я умираю, является чем-то таким. Я тоже не есть для себя нечто «вообще» — это, вероятно, для других я являюсь чем-то таким «вообще». Но если задача состоит в том, чтобы стать субъективным, то каждый субъект становится для себя самого прямой противоположностью чему-то такому «вообще». Мне кажется курьезным — так сильно радеть за всемирную историю, а затем у самого себя дома быть для самого себя чем-то таким вообще. Уже довольно курьезно, когда человек, который в народном собрании является чем-то необычайно великим, приходя домой к своей жене, является для нее лишь чем-то таким вообще; или быть всемирно-историческим Diedrich Menschenschreck[210], а дома потом... — да, я не хочу больше и говорить об этом; но еще курьезнее все-таки — быть в таких неладах с самим собой, и уже самое курьезное — пребывать в неведении на сей счет. Высокопоставленный человек, занятый всемирной историей, все-таки не может отказать мне в ответе на вопрос, что такое умирать, и в то самое мгновение, когда он берется отвечать, начинается диалектика. Пускай он приводит какое угодно основание тому, чтобы не задерживаться дальше на таких мыслях, это не поможет, потому что основание снова делается диалектическим, чтобы можно было видеть, чем оно в сущности является. Тогда я должен буду спросить, может ли в принципе быть дано какое-либо представление о смерти, может ли она быть предвосхищена и anticipando пережита в представлении, или же она впервые есть тогда, когда она есть действительно; поскольку же ее действительное бытие — это небытие, не есть ли она, следовательно, впервые тогда, когда ее нет; другими словами, может ли идеальность идеально преодолеть смерть тем, что мыслит ее, или же в смерти побеждает материальность, так что человек умирает как собака, тогда как смерть может быть упразднена лишь посредством представления умирающего о смерти в мгновение смерти. Эту трудность можно выразить еще и так: не обстоит ли дело таким образом, что живущий вообще не может приблизиться к смерти, потому что он, экспериментируя, не может подойти к ней достаточно близко, не становясь при этом комическим образом жертвой своего эксперимента; а переживая ее, не может сдержать и ничего не узнает из этого опыта, потому что он не может извлечь себя обратно из него и позднее иметь от него пользу, но остается внедренным в этот опыт. Если же отвечают, что смерть не может быть вобрана в представление,