Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

становится какой-то глупой забавой, так что присущая ему страсть свободы отводится лишь более низким задачам, но не имеет никакого дела с наивысшим, даже негативно, ибо негативное действие по отношению к наивысшему было бы, пожалуй, опять-таки самым напряженным, а именно: после воодушевленного намерения сделать все, на что ты способен, испытать, что наивысшее — это лишь сохранять каждое мгновение собственную восприимчивость по отношению к нему, тогда как человек бесконечно желал бы сделать что-нибудь, чтобы обрести его. Спрашивается, как он ведет себя, говоря о своем бессмертии, как он может говорить, исходя одновременно и из бесконечности и из конечности, и мыслить все это вместе в одно и то же мгновение, а не так, что он сейчас говорит одно, а потом другое; каким образом язык и все сообщение относятся к этому, когда нужно быть последовательным в каждом отдельном слове, чтобы маленькое небрежное прилагательное, словоохотливое придаточное предложение не вкралось, мешая, и не выставило все в смешном свете; где, так сказать, то место, где место, чтобы говорить о бессмертии, потому что он, пожалуй, знает, как много церковных кафедр в Копенгагене и что есть две философские кафедры, но где то место, в котором дано единство бесконечности и конечности, где он, одновременно бесконечно и конечно, говорит о своей бесконечности и о своей конечности, возможно ли найти столь диалектически сложное место, кое все-таки столь необходимо. Спрашивается, каким образом он, экзистируя, удерживает свое сознание бессмертия, так чтобы метафизическое понимание бессмертия не пришло и не превратило этическое в иллюзию, ибо этически все кульминирует в бессмертии, без которого этическое — лишь нравы и обычаи, а метафизически бессмертие поглощает экзистенцию, да, ведь 70 лет экзистенции — словно ничто, и все же это ничто этически должно быть бесконечно важным. Спрашивается, каким образом бессмертие преобразует его жизнь, в каком смысле у него всегда должно присутствовать сознание бессмертия, или, может быть, достаточно помыслить эту мысль раз и навсегда, и не показывает ли такой ответ, если он звучит таким образом, что проблема совершенно не выдвинута, потому что такому — раз и навсегда — сознанию бессмертия будет отвечать бытие субъекта «вообще» и «в принципе», чем вопрос о бессмертии фантастически превращается в нечто смешное, равно как смешно и обратное: когда люди, которые фантастически дилетантствовали во всем и были всем, чем только возможно, когда однажды они озабоченно спрашивают пастора, действительно ли они останутся теми же самыми в ином мире, и это после того, как они в жизни и четырнадцати дней не могли продержаться так, чтобы быть одними и теми же, и поэтому претерпевали всевозможные превращения, — бессмертие было бы, право, примечательной метаморфозой, если бы смогло превратить такую нечеловеческую сороконожку в вечное тождество с самим собой, каковое и означает: быть одним и тем же. Он спрашивает, определенно ли это теперь, что он бессмертен, и какова эта определенность бессмертия, не является ли эта определенность, если он оставляет ее как раз и навсегда определенную (используя свою жизнь на то, чтобы следить за своей пашней, взять себе жену, привести в порядок всемирную историю), как раз неопределенностью, так что он, несмотря на всю определенность, ни в чем не продвинулся, потому что проблема даже не была постигнута, а поскольку он не использовал свою жизнь на то, чтобы стать субъективным, его субъективность стала чем-то неопределенным, чем-то таким вообще, а та абстрактная определенность поэтому — именно неопределенностью; если он использует свою жизнь на то, чтобы стать субъективным, не становится ли эта определенность, которая каждое мгновение должна присутствовать для него, не становится ли она, таким образом, диалектически трудной из-за постоянного отнесения себя к изменению (den Alterneren), каковым экзистенция и является, так что определенность становится неопределенностью; и если высшее, чего он достигает, это то, что определенность становится неопределенностью, то не лучше ли тогда бросить все, или же он должен связать всю свою страсть с неопределенностью и бесконечно страстно относиться к неопределенности определенности, и это будет единственным способом, каким он может знать о своем бессмертии, до тех пор пока он экзистирует, поскольку как экзистирующий он сложен удивительным образом, в том смысле, что в определенности определенностью бессмертия может обладать только вечный, тогда как экзистирующий может обладать определенностью бессмертия только в неопределенности. — А спрашивать о своем бессмертии — это для экзистирующего субъекта, который задает вопрос, одновременно и действие, что, конечно, не так для рассеянных людей, которые иногда между прочим спрашивают о бытии бессмертным совершенно в общем, как будто бессмертие — это нечто такое, что иногда бывает свойственно людям, а спрашивающий — нечто такое вообще. Следовательно, он спрашивает, каким образом у него получается, экзистируя, выражать свое бессмертие, действительно ли он выражает его, — он и в дальнейшем будет довольствоваться этой задачей, которой легко должно хватить на человеческую жизнь, ибо ее хватит на вечность. И тогда? Тогда да, если тогда он будет готов, тогда приходит очередь всемирной истории. Нынче же, конечно, все наоборот, нынче люди принимаются прежде всего за всемирную историю, и поэтому выходит крайне забавная вещь, на которую обратил внимание другой писатель[217]: в то время как люди доказывают и доказывают бессмертие совершенно в общем, вера в бессмертие все больше и больше ослабевает.

Например, что это значит, что я должен благодарить Бога за то добро, которое он дает мне? Так говорит пастор: я должен, — мы все это знаем, и если только мы следим за этим, тогда для тех, кто не должен довольствоваться в жизни незначительными делами простых людей, остается время на то, чтобы заняться всемирной историей. Чтобы насколько возможно облегчить ситуацию, я даже не буду возражать, что ведь и эта задача, по-видимому, требует какого-то времени, — нет, я принимаю, уступая пастору, что я полон желания делать это, так что мне даже не потребуется подсчитывать время, которое я потрачу на то, чтобы от нерасположенности, предполагаемой пастором, перейти благодаря его увещеванию к расположенности. Итак, я принимаю, что я буду бесконечно охотно благодарить Бога, большего я не скажу; я не скажу, что это действительно тот случай, когда я знаю это с определенностью, ибо перед Богом я говорю всегда о самом себе с неопределенностью, потому что он ведь единственный, кто с определенностью знает о моем отношении к нему. Уже эта осмотрительность в выражении своего отношения к Богу содержит многообразие диалектических определений, и без нее с человеком должно случиться то же, что случается со многими всемирно-историческими мыслителями, когда они начинают говорить о простом, — они противоречат себе на каждой третьей строчке. Итак,