Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

простое, оно становится бесконечно сложным. Не должно ли быть обидно мудрецу, что ему придается такой вес, что простейшее становится сложнейшим только потому, что именно он должен иметь с этим дело? Никоим образом. Когда служанка выходит замуж за слугу, все проходит тихо; если же король женится на принцессе, то это становится событием. Значит ли это, что, говоря так, неподобающе думают о короле? Когда ребенок что-то оживленно лопочет, то это, вероятно, нечто довольно простое, а если то же самое скажет мудрец, то это будет, вероятно, чем-то наиглубокомысленнейшим. Так относится мудрый человек к простому. Тем, что он воодушевленно воздает ему честь как высочайшему, оно в свою очередь воздает честь ему, ибо все обстоит таким образом, как если бы через него оно становилось чем-то другим, хотя оно ведь остается тем же самым. Чем больше в таком случае думает мудрый о простом (а уже то, что здесь может идти речь о более длительном занятии таковым, показызает, что это все-таки не так уж легко), тем сложнее для него это становится, и все же он чувствует себя охваченным глубокой гуманностью, которая примиряет его со всей жизнью, а именно, что разница между мудрецом и самым простым человеком заключается в той едва уловимой малости, что простой знает сущностное, мудрый мало-помалу знает о том, что он это знает, или знает о том, что он этого не знает, но оба знают то же самое. Мало-помалу — и так жизнь мудреца тоже достигает своего конца — где тут быть времени на всемирно-исторический интерес?

Однако этическое — это ведь не просто знание, это одновременно поступок, который относится к знанию, и такой поступок, что его повторение иногда может быть труднее, чем первый поступок. Опять же новая задержка, если кому-то непременно нужно добраться до всемирно-исторического. И все же я обязан каждому, кто намерен добраться до всемирно-исторического, признаться здесь кое в чем насчет себя самого, чем-то прискорбном, что, возможно, повинно в том, что я вижу задачи, которых хватит на всю человеческую жизнь, тогда как другие, возможно, могут покончить с ними прежде, чем закончится это предложение. Смотрите, ведь большинство людей по природе своей — это весьма приятные люди: сначала они приятные дети, затем приятные молодые люди, затем приятные мужчины и женщины. Это, естественно, нечто совершенно иное. Если только человек зашел так далеко, что и его жена, и все невестки en masse говорят о нем, что, знает Бог, этот человек на редкость приятный мужчина, — да, тогда у него, вероятно, найдется время для того, чтобы заняться всемирной историей. К сожалению, это не мой случай. Ах, это известно лишь немногим, кто меня знает, и, признаюсь, известно также и мне самому, что я испорченный и губительно действующий человек. Увы, это правда; в то время как все приятные люди без всяких дальнейших околичностей совершенно готовы к тому, чтобы заняться будущим всемирной истории, я вынужден частенько сидеть дома и горевать о самом себе. Хотя мой отец и умер и я больше не хожу в школу, хотя я больше не предоставлен воспитанию бюргерского начальства, я все же увидел необходимость в том, чтобы заняться немного самим собой, несмотря на то что я, бесспорно, намного охотнее пошел бы на Фредериксберг[202] и имел бы там дело со всемирной историей. Понятно, ведь у меня нет и жены, которая могла бы сказать, что я, знает Бог, приятный человек; я должен целиком возиться с самим собой. Единственный, кто утешает меня, — это Сократ. Как о нем рассказывают, он обнаружил у себя предрасположенность к любому злу; может быть даже, именно это открытие и побудило его бросить изучение астрономии, которого требует нынешнее время. Я охотно признаю, как мало я, впрочем, похож на Сократа. Ему, по всей видимости, его этическое знание помогло сделать указанное открытие. Со мной другое дело; у меня достаточно материала в смысле сильных страстей и другого тому подобного, и поэтому довольно непросто сформировать из этого нечто хорошее с помощью разума [203].

Итак, давайте же, не сбиваясь на мысли обо мне, остановимся на Сократе, у которого и Крохи тоже искали для себя прибежище. Он открыл, значит, посредством своего этического знания, что у него есть предрасположенность ко всякому злу. Видите, теперь не получается раз-два-три — и прийти ко всемирно-историческому. Наоборот, путь этики становится очень долгим, так как он начинается с того, что человек сперва делает такое открытие. Чем глубже он проникает, совершая это открытие, тем больше работы он получает; чем глубже он проникает, совершая его, тем более этическим становится; чем более этическим становится человек, тем меньше времени на всемирно-историческое.

Это довольно странно, что простое может так растянуться. Давайте возьмем пример из религиозной сферы (которая расположена так близко к этической, что они постоянно сообщаются друг с другом): молиться — это ведь нечто в высшей степени простое, кто-то мог бы даже подумать, что это так же легко, как застегивать свои брюки, и если никакого другого препятствия не возникает, то можно сразу же переходить ко всемирно-историческому. И все-таки, как это трудно! Интеллектуально я должен иметь совершенно ясное представление о Боге, о самом себе и о своем отношении к нему, а также — о диалектике отношения как диалектике молитвы, чтобы не спутать Бога с чем-то другим, так чтобы не оказалось, что молюсь я не Богу; и чтобы не спутать самого себя с чем-то другим, так чтобы не оказалось, что молиться буду не я; и чтобы в отношении, устанавливаемом молитвой, сохранять различие и связанность. Смотрите, разумные почтенные люди признаются, что им требуются месяцы и годы каждодневной совместной жизни, чтобы действительно узнать друг друга, а ведь узнать Бога намного сложнее. Бог — это ведь не нечто внешнее, вроде женщины, которую я могу спросить, довольна ли она мной теперь; если мне в моем отношении к Богу кажется, что то, что я делаю, хорошо, и я не взираю на себя с бесконечным недоверием, то все это происходит так, как если бы и Бог был доволен мной, потому что Бог — это не нечто внешнее, а сама бесконечность, не нечто внешнее, что бранится со мной, когда я поступаю неправильно, а сама бесконечность, которая не нуждается в бранном слове но месть которой ужасна, ведь Бог тогда вовсе не существует для меня, несмотря на то, что я молюсь. А молиться — это тоже деяние. Ах, Лютер был все-таки в этом отношении опытным человеком, и он должен был сказать, что он никогда