Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

как экзистировать значит становиться. Экзистирующий не может быть также на двух местах сразу, он не может быть субъект-объектом. Когда он ближе всего к тому, чтобы быть на двух местах сразу, он пребывает в страсти, но страсть моментальна, и страсть — это как раз наивысший момент субъективности. — Экзистирующий, выбирающий объективный путь, вступает в аппроксимирующее рассмотрение, которое хочет представить Бога на объективный манер, что во веки вечные недостижимо, поскольку Бог — это субъект и поэтому есть только для субъективности во внутренности. Экзистирующий, который выбирает субъективный путь, в то же мгновение постигает всю диалектическую трудность, связанную с тем, что он должен потратить некоторое время, возможно, длительное время, для того чтобы найти Бога объективно; он постигает эту диалектическую сложность во всей ее боли, ибо в то же самое мгновение он должен задействовать Бога, потому что каждое мгновение, в которое у него нет Бога, потрачено впустую [236]. В то же самое мгновение Бог у него есть не в силу некоего объективного рассмотрения, но в силу бесконечной страсти внутренности. Объективный мыслитель не напрягается из-за таких диалектических трудностей, как эта: что это значит — отвести все время исследования на то, чтобы найти Бога, когда вполне возможно, что исследователь завтра умрет, и даже если он будет жить дальше, он все-таки не сможет рассматривать Бога как нечто, что он берет при случае, потому что Бог — это как раз нечто, что человек берет à tout prix[237], — это и есть истинное отношение внутренности к Богу, как оно понимается страстью.

Именно в этой, диалектически столь сложной точке путь резко поворачивает для того, кто знает, что такое размышлять диалектически, и делать это, экзистируя, а это — нечто другое, чем сидеть как фантастическое существо за письменным столом и писать то, что сам никогда не делал, нечто другое, чем писать de omnibus dubitandum и самому, экзистируя, быть таким же легковерным, как самый чувствительный человек, — здесь путь круто поворачивает, и изменение состоит в том, что, в то время как объективное знание, не побуждаемое страстью, неторопливо идет вперед по длинному пути аппроксимации, для субъективного знания каждая остановка опасна для жизни и решение столь бесконечно важно, что требуется немедленно, так, словно подходящий случай уже упущен.

Если задача в том, чтобы вычислить, где же находится больше истины: или на стороне того (а быть сразу равным образом на обеих сторонах, как уже говорилось, не позволено экзистирующему, это лишь плод осчастливливающего воображения для воображаемого Я-Я), кто только объективно ищет истинного Бога и аппроксимативную истину представления о Боге, или на стороне того, кто бесконечно озабочен тем, чтобы воистину относиться к Богу с бесконечной страстью нужды, — тогда ответ не может вызывать сомнений у того, кто еще не совсем испорчен наукой. Если кто-то, кто живет в христианском мире, вступает в дом Божий, в истинный дом Божий, с истинным представлением о Боге в своем знании о нем, и молится, но молится не воистину, а кто-то живет в стране, где царит идолопоклонство, но молится со всей страстью вечности, хотя его очи и останавливаются на образе идола, то где же в таком случае больше истины? Один молится Богу воистину, хотя поклоняется идолу; другой молится не воистину истинному Богу и поклоняется поэтому воистину идолу.

Если один исследует бессмертие объективно, а другой вкладывает страсть бесконечности в неопределенность, где, в таком случае, больше истины и кто обладает большей определенностью? Один вступает раз и навсегда в аппроксимацию, которая никогда не заканчивается, потому что определенность бессмертия лежит именно в субъективности; другой бессмертен и борется именно за это, противостоя неопределенности. Давайте рассмотрим Сократа[238]. Нынче ведь каждый халтурит, берясь что-то доказывать, один больше, другой меньше. Но Сократ! Он ставит вопрос объективно проблематично: если есть бессмертие. Он был, следовательно, сомневающимся по сравнению с одним из современных мыслителей трех доказательств[239]? Никоим образом. Он ставит на это «если» всю свою жизнь, он отваживается умереть, и он так отстроил свою жизнь благодаря страсти бесконечности, что она должна быть найдена приемлемой, если есть бессмертие. Есть ли лучшее доказательство бессмертия души? Однако те, у кого есть три доказательства, вовсе не организуют свои жизни в соответствии с таковыми; в том случае, если бессмертие есть, оно должно испытывать отвращение к их образу жизни, — есть ли лучшее доказательство против этих трех доказательств? «Кроха» неопределенности помогла Сократу, поскольку он сам посодействовал страстью бесконечности; три доказательства не приносят другим никакой пользы, потому что они были и остаются смертельно скучными, и этими тремя доказательствами ничего другого, кроме этого, не доказали. Точно так же, вероятно, и девушка, которая лелеет слабую надежду быть любимой своим возлюбленным, обладает всей сладостью любви, потому что сама она вложила все в эту слабую надежду; зато многие замужние дамы, которые неоднократно оказывались подвержены сильнейшему выражению любви и имели, пожалуй, некие доказательства, довольно странным образом не обладали все же quod erat demonstrandum. Сократовское неведение, которое он удерживал со всей страстью внутренности, было, таким образом, выражением того, что вечная истина относится к экзистирующему и посему должна оставаться для него парадоксом до тех пор, пока он экзистирует, — и все же возможно, что в сократовском неведении у Сократа было больше истины, чем в объективной истине всей системы, которая кокетничает с требованиями времени и приспосабливается к приват-доцентам.

Объективно акцентируется то, что говорится; субъективно — то, как говорится. Это различие имеет силу уже в эстетическом смысле и находит выражение в том, что нечто, являющееся истиной, может в определенных устах стать неистиной. Особо следует обратить внимание на это различие в наше время, потому что если бы нужно было в одном единственном предложении выразить разницу между древностью и нашим временем, то, пожалуй, следовало бы сказать, что в древние времена истинное знали лишь единицы, теперь же его знают все, но внутренность находится к этому в обратно пропорциональном отношении. [240] С эстетической точки зрения, противоречие, обнаруживающееся, когда истина становится неистиной в тех-то и тех-то устах, лучше всего схватывается комически. В этически-религиозном плане акцентируется опять же «как», однако под этим понимаются не манеры, не модуляция голоса, не характер изложения и т. д., но отношение экзистирующего к высказанному в самой его экзистенции. Объективно спрашивается лишь об определениях мысли, субъективно — о внутренности. В своем максимуме это Как является страстью бесконечности, а страсть бесконечности — это сама истина. Но страсть бесконечности как раз и есть субъективность, и, таким образом, субъективность — это истина. С объективной точки зрения