Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

уже по ходу представления. Положим, откровение sensu strictissimo должно быть тайной и должно быть распознаваемым единственно по тому, что оно является тайной, тогда как откровение sensu laxiori, отступление назад в вечное в силу припоминания, было бы откровением прямым образом. Положим, отличие духовной одаренности состояло бы в умении все яснее и яснее показывать, что оно было и остается тайной для экзистирующего; положим, духовная одаренность в плане превратного понимания отличалась бы тем, что единичный индивидуум, все более и более обманывая, мог бы создавать видимость того, что он понял тайну. Положим, однако, это было бы некое блаженство — будучи помещенным в экстремум экзистенции, относиться к этой тайне, не понимая ее, а только веруя. Положим, христианство вовсе не хотело бы быть понятым, положим, оно, для того чтобы выразить это и помешать кому-либо пойти, обманувшись, путем объективности, провозгласило себя парадоксом. Положим, оно хотело бы быть только для экзистирующего, причем сущностным образом для экзистирующего во внутренности, во внутренности веры, что невозможно выразить более определенно, чем возвестив, что это абсурд, который удерживается со страстью бесконечности. Положим, оно не хотело бы быть понятым, и максимум понимания, о котором могла бы идти речь, — это понимание того, что это не может быть понято. Положим, оно акцентировало бы поэтому экзистирование столь решительно, что единичный индивидуум стал бы грешником, христианство — парадоксом, а экзистенция — временем решения. Положим, спекулирование было бы искушением, самым опасным из всех. Положим, спекулянт был бы не блудным сыном — ибо в таком случае озабоченный Бог лишь огорчился бы на его счет, но все же продолжал любить, — а негодным ребенком, который не хочет оставаться там, где пристало быть экзистируюшему, в детской и воспитательной комнате экзистенции, где можно стать человеком благодаря внутренности в процессе экзистирования, но хочет в Божий совет, постоянно крича, что с вечной, божественной, теоцентрической точки зрения нет никакого парадокса. Положим, спекулянт был бы беспокойным жильцом, который, хотя и было общеизвестно, что он квартиросъемщик, все-таки в созерцании абстрактной истины — что с вечной, божественной точки зрения вся собственность общая, — хотел бы быть собственником, так что ничего другого не оставалось бы, как послать за полицейским, который сказал бы, пожалуй, то же самое, что слуги закона говорят Герту Вестфалеру[248]: «Нам очень жаль, что мы должны выполнять такое поручение». — Разве «быть человеком» стало теперь чем-то другим, нежели это было в прошлые времена, разве условие не то же самое: быть единичным экзистирующим существом, и экзистирование является сущностным до тех пор, пока человек остается в экзистенции? «Но люди теперь намного более знающие». «Совершенно верно; однако предполагается, что христианство — это отнюдь не вопрос знания, так что многознание не приносит никакой пользы, а только облегчает попадание в ту путаницу, когда христианство рассматривают как вопрос знания». И если люди сегодня более знающие — а речь ведь идет не о знании на предмет железных дорог, машин и калейдоскопов, — следовательно, более знающие в религиозном плане, то как же они таковыми стали? Пожалуй, благодаря христианству? Значит, таким образом вознаграждается христианство. Люди узнают нечто от христианства, понимают это превратно и, усугубляя дальнейшие недоразумения, используют против христианства. Если в древние времена получить оскорбление было чем-то ужасным, то нынче ужас заключается в том, что нет ничего ужасного, что человек — раз, два, три — не успев оглянуться, становится спекулянтом, который спекулирует над верой. Над какой верой? Над той, которая у него есть, и в особенности над тем, имеет он ее или не имеет? Ах, нет, это слишком мало для объективного спекулянта. Итак, над объективной верой. А что это значит — объективная вера? Это значит — сумма положений учения. Но если предполагается, что христианство ничем таким не является, а, наоборот, является внутренностью и потому парадоксом, для того чтобы отталкивать в объективном плане, если предполагается, что оно может быть для экзистирующего во внутренности экзистенции, устанавливая его — столь решительно, как ни один судья не может установить обвиняемого, — между временем и вечностью во времени, между небесами и адом во времени спасения. Объективная вера — это похоже на то, как если бы христианство тоже провозгласило себя маленькой системой, конечно, не такой хорошей, как гегелевская; это как если бы Христос — не моя вина, что я говорю это, — как если бы Христос был профессором, а апостолы образовывали маленькое научное сообщество. Воистину, если когда-то было трудно стать христианином, то ныне, я полагаю, это становится труднее год от года, потому что стать таковым стало теперь так легко, — единственное, в связи с чем имеется небольшая конкуренция, так это стать спекулянтом. И все же спекулянт, очевидно, дальше всего от христианства, и, очевидно, нужно предпочесть скорее быть оскорбленным, потому что таковой все-таки постоянно относится к христианству, тогда как спекулянт его понял. В этой связи есть надежда, что все же остается сходство между христианином сегодня и в первые дни[249] и что желание стать христианином снова становится сумасбродством. В первое время христианин был сумасшедшим в глазах мира, для язычников и иудеев его желание стать таковым было сумасбродством; нынче каждый является христианином без всяких околичностей, если же кто-то с бесконечной страстью выказывает желание быть таковым, то он сумасшедший, ведь это сумасбродство — с бесконечной страстью напрягаться ради того, чтобы стать тем, кто ты и так есть без всяких околичностей, — это как если бы кто-то захотел пожертвовать все свое состояние для того, чтобы купить драгоценный камень, который является его собственностью. Когда-то христианин был сумасшедшим в глазах мира, теперь же все люди являются христианами, и тем не менее он остается сумасшедшим... в глазах христиан.

Предположим, это было бы так; я говорю лишь: предположим, ничего большего я не говорю; но поскольку, вероятно, люди уже немного устали от спекулянтов, которые выслушивают друг друга в печатном виде в систематическом долдонстве, то всегда ведь возможна перемена, всегда возможно зондировать вопрос другим способом.

«Но если смотреть с вечной, божественной и, в особенности, теоцентрической точки зрения, то нет никакого парадокса, истинная спекуляция поэтому и не останавливается на парадоксе, она идет дальше и объясняет его». «Могу ли я просить о покое и заявить свой протест против того, чтобы он начинал все снова, я ведь уже сказал, что не могу пускаться в над- и подземные дела». «Начало и завершение объяснения даются вместе со мной, и именно этого ждала вечная истина; это совершенно верно, что она вошла во время, однако первое издание было лишь несовершенной попыткой. Вечная истина вошла в мир, потому что она нуждалась