Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Спекуляция никоим образом не говорит, что христианство должно быть неистиной, наоборот, она говорит, что именно спекуляция постигает истину христианства. Большего, пожалуй, желать и невозможно; разве христианство когда-нибудь хотело быть чем-то большим, нежели истина, и если спекуляция постигает ее, тогда все в порядке. И все же это не так; в отношении к христианству систематическая спекуляция просто выказывает немножко хитроумия во всякого рода дипломатических оборотах, которые подкупают доверчивых. Христианство, как оно понимается спекулянтом, — это нечто иное, нежели христианство, как оно преподносится простым людям. Для них оно парадокс, но спекуляция знает, как снять парадокс. Значит, это не христианство было, есть и остается быть истиной, и понимание спекулянта — это не понимание того, что христианство — это истина, нет, это именно спекулянтово понимание христианства является истиной христианства. Следовательно, понимание — это нечто другое, чем истина; дело обстоит не таким образом, что только когда понимание поняло все, что заключено в истине, только тогда истина понята, но таким образом, что только когда эта κατα δυναμιν[256]истина понята так, как ее понимает спекулянт, только тогда... — да, тогда это именно не спекуляция становится истинной, но как раз истина возникает. Итак, истина не дана, нет и ожидаемого понимания, однако ожидается, что спекулятивное понимание завершится, и только тогда впервые возникнет истина. Таким образом, спекулятивное знание не является, как это обычно бывает, чем-то безразличным по отношению к предмету знания, когда таковой не изменяется благодаря знанию, оставаясь одним и тем же, — нет, спекулятивное знание — это и есть сам предмет знания, так что он больше не является тем же самым, каким он был, но возникает одновременно со спекуляцией как истина.

Права ли спекуляция — это другой вопрос, здесь лишь спрашивается, как ее понимание христианства относится к христианству, которое она объясняет. И как они относятся друг к другу? Спекуляция объективна, а в объективном плане для экзистирующего нет никакой истины, одно аппроксимирование, ибо экзистирование препятствует ему в том, чтобы стать совершенно объективным. Христианство же, напротив, субъективно, внутренность веры в верующем — это вечное решение истины. А объективно нет никакой истины, потому что объективное знание об истине христианства или его истинах является как раз неистиной; знать вероучение наизусть — это язычество, поскольку христианство — это внутренность.

Возьмем парадокс прощения грехов. С сократической точки зрения прощение грехов парадоксально потому, что вечная истина относится здесь к экзистирующему; sensu striction — потому, что экзистирующий является грешником, — этим определением экзистенция отмечается во второй раз, так как она хочет быть вечным решением во времени, которое обладает силой обратного действия, направленной на то, чтобы аннулировать прошедшее, и так как она связана с тем, что Бог экзистировал во времени. Единичный экзистирующий человек должен чувствовать себя грешником (не объективно, что является нонсенсом, а субъективно, что является глубочайшей болью); всем своим умом (если один человек обладает немного меньшим пониманием, чем другой, это не имеет никакой сущностной разницы, а ссылаться на свое большее понимание — значит лишь выдавать свою ущербную внутренность, а впрочем, она, наверное, сходит на нет) вплоть до самого последнего движения мысли он должен хотеть понять прощение грехов и отчаяться в понимании. В таком противостоянии разуму внутренность веры должна схватить парадокс; и именно в том, что вера борется таким образом — как римляне однажды боролись, ослепленные солнечным светом, — состоит натянутость внутренности [257]. Если когда-нибудь в человеке начинает пробиваться какое-нибудь другое понимание, он видит, что начинает терять веру, — точно так же, как девушка, которая только недавно стала женой своего возлюбленного, если она обнаруживает, что это легко понять, что она стала избранницей своего мужа, должна осознать, что такое объяснение легко может быть понято в том смысле, что она больше не любит. Однако спекулянт ведет себя при этом иначе. Он пробивается вперед к высокоуважаемой публике и говорит: дамы и господа, ибо именно так я должен обращаться к вам, поскольку для верующей общины парадокс может возвещаться только верующим, но для высокоуважаемой публики истина может возвещаться спекулянтом; итак, прощение грехов является парадоксом (всеобщее напряжение), пантеистическое направление — это заблуждение, с которым спекуляция борется, но спекуляция не останавливается на парадоксе, она объясняет его и снимает его. Многоуважаемый спекулянт не вложил, значит, все свое понимание, когда отчаивался, его отчаяние было отчаянием до известной степени, симулированным движением, он придержал часть понимания... для объяснения. Это называется: иметь пользу от своего разума. Верующий не имеет от своего никакой пользы, он вкладывает его целиком, когда отчаивается, но спекулянт знает, как растянуть его: он берет одну половину на отчаяние (как если бы это не было, впрочем, нонсенсом — отчаиваться наполовину) и другую половину на то, чтобы понять, что у разума нет никакого основания отчаиваться. Что ж, дело принимает, естественно, другой оборот; и в чем заключается ошибка? Естественно, в том, что самое первое движение является обманчивым, и, значит, не в том, что он не останавливался на вере, но в том, что он к ней вовсе и не приходил. Предположим теперь, что парадокс прощения грехов имеет свое основание в том, что бедный экзистирующий человек является экзистирующим, что он наполовину оставлен Богом даже тогда, когда вопреки разуму побеждает во внутренности веры; предположим, что только вечность может дать вечную определенность, тогда как экзистенция должна довольствоваться сражающейся определенностью, которая достигается не тем, что борьба становится слабее или же вообще иллюзорной, но только тем, что она становится сильнее. В таком случае объяснение одно: что это есть и остается быть парадоксом, и только тогда все потеряно, когда кто-либо постигает, что нет никакого парадокса, или он есть лишь до известной степени. Но позвольте, — скажет, вероятно, высокопочтенная публика, — если прощение грехов является чем-то таким, как тогда в него можно верить? Ответ: если оно не является чем-то таким, как тогда в него можно верить? Право ли христианство — это другой вопрос, здесь лишь спрашивается, как объяснение спекуляции относится к христианству, которое она объясняет. Но если христианство, возможно, не право, то спекуляция тогда определенно не права, так как единственная последовательная точка зрения вне христианства — это пантеизм, изымание себя припоминанием из экзистенции назад в вечное, в силу чего все экзистенциальные решения становятся лишь игрой теней по сравнению с тем, что навеки решено позади. Симулированное решение спекуляции, как всякое симулированное решение, является нонсенсом, ибо решение — это как раз протест против фикций. Пантеист навеки успокоен, двигаясь назад; мгновение, каким является существование во времени, 70 лет — это нечто исчезающее. Спекулянт, в свою очередь, как раз таки