Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

что Бог стал существовать во времени, так как вера, sensu strictissimo, как это было развито в Крохах, ссылается на становление. Когда Сократ верил, что Бог существует, он, пожалуй, понимал, что его путь сворачивает именно с пути объективного аппроксимирования, например, при созерцании природы, всемирной истории и т. д. Его заслуга состояла именно в избегании этого пути, где подсчитывающее пение сирен пленяет и одурачивает экзистирующего. По отношению к абсурду объективное аппроксимирование подобно комедии Недоразумение на недоразумении [245], которая обычно разыгрывается приват-доцентами и спекулянтами.

Именно благодаря объективному отталкиванию абсурд является силомером веры во внутренности. Итак, вот человек, который хочет иметь веру; пусть теперь начнется комедия. Он хочет, чтобы у него была вера, но с помощью объективного рассмотрения и аппроксимирования он хочет обеспечить себе гарантию. Что происходит? Благодаря аппроксимированию абсурд становится чем-то другим, он становится вероятным, он становится более вероятным, он становится, возможно, чрезвычайно и исключительно вероятным. Ну вот и он, и теперь в него нужно верить, и теперь человек может сказать о себе, что он верит не как сапожники и портные и простой люд, а только после длительного рассмотрения. Итак, теперь в него нужно верить, но смотрите, именно теперь как раз стало невозможно верить в него. Почти вероятное, вероятное, чрезвычайно и исключительно вероятное — все это он может почти что знать и хорошо знать, чрезвычайно и исключительно близко знать, но верить в это невозможно, тогда как абсурд — это именно предмет веры и единственное, во что можно верить. — Или вот человек, который говорит, что у него есть вера, но он хочет сделать для себя ясной свою веру, он хочет понять себя в своей вере. Что ж, комедия начинается заново. Предмет веры становится почти что вероятным, он становится более вероятным, он становится вполне вероятным, он становится чрезвычайно и исключительно вероятным. Теперь человек готов, он может сказать о себе, что он вепит не как сапожники и портные или другой простой люд, но что он одновременно понял себя в своей вере. Удивительное понимание: ведь он, напротив, узнал о вере нечто иное, нежели то, во что он верил, и узнал, что он больше не верит, потому что он почти знает, хорошо знает, чрезвычайно и исключительно близко знает.

Поскольку абсурд содержит в себе момент становления, аппроксимативный путь будет смешивать абсурдный факт становления[246] — что является предметом веры — с простым историческим фактом и будет, следовательно, искать историческую достоверность относительно того, что является как раз абсурдом, потому что несет в себе противоречие: то, что может стать историческим только вопреки всякому человеческому пониманию, стало таковым. Это противоречие и есть абсурд, в который можно лишь верить; если достигают исторической достоверности, то добиваются лишь достоверности на тот счет, что то, что определенно известно, не является тем, о чем спрашивается. Свидетель может засвидетельствовать, что он верил в это и что, следовательно, отнюдь не будучи никакой исторической достоверностью, это находится в противоречии с его пониманием, но такой свидетель отталкивает в том же самом смысле, что и абсурд, а свидетель, который не отталкивает таким образом, является ео ipso обманщиком или же человеком, который говорит о чем-то совершенно другом, и такой свидетель может помочь только в том, чтобы достичь определенности относительно чего-то совсем другого. 100 000 отдельных свидетелей, которые именно благодаря особому характеру их свидетельств (что они верили в абсурд) становятся отдельными свидетелями, не превращаются en masse в нечто другое, так что абсурдное стало бы менее абсурдным, — почему? Потому что 100 000 человек, каждый для себя, верили, что это было абсурдным? Напротив, эти 100 000 свидетелей снова отталкивают совершенно точно так же, как абсурд. — Но мне не нужно здесь развивать это дальше, в Крохах (особенно там, где упраздняется различие между учениками первой и второй руки) и в первой части данной книги я довольно обстоятельно показал, что аппроксимация совершенно не нужна, когда, наоборот, речь идет о том, чтобы убрать вводные рассмотрения, надежные точки опоры, доказательства со стороны воздействий и все сборище управляющих ломбардом и поручителей, чтобы получить абсурд во всей его ясности — для того, чтобы можно было верить в него, если это угодно, — я лишь говорю, что это должно быть крайним напряжением.

Если спекуляция берется это обсуждать и как всегда говорит, что с вечной, божественной, теоцентрической точки зрения здесь нет никакого парадокса, то я не смогу решить, права ли спекуляция, потому что я всего лишь жалкий экзистирующий человек, который не может рассматривать вечное ни вечным, ни божественным, ни теоцентрическим образом, но должен довольствоваться экзистированием. Зато теперь совершенно определенно, что со спекуляцией все отходит назад, назад за сократическое, каковое все же постигло, что экзистирование является сущностным для экзистирующего, — что уже говорить тогда о том, чтобы спекуляция дала себе время понять, что это должно означать: быть помещенным в экзистенцию таким образом, как это происходит с экзистирующим в данной экспериментальной ситуации.

Разница между сократическим и тем, что идет дальше, теперь достаточно ясна и, по сути, та же, что и в Крохах, так как в отношении второго ничего не меняется и лишь в отношении первого вопрос делается несколько труднее, но все же не труднее, чем он есть, а он стал немного труднее из-за того, что если в Крохах я лишь выдвинул определение парадокса в плане мысленного эксперимента, то здесь я, попытался к тому же латентным образом прояснить необходимость парадокса, и даже если попытка была несколько слабой, это все-таки нечто иное, нежели спекулятивное упразднение парадокса.

Христианство само провозгласило себя вечной сущностной истиной, которая стала существовать во времени, оно провозгласило себя как парадокс и потребовало внутренности веры по отношению к тому, что является оскорблением для иудеев и сумасбродством для греков[247] — и абсурдом для разума. Сильнее уже невозможно выразить, что истина — это субъективность, что объективность только отталкивает, именно в силу абсурда, поскольку это ведь тоже выглядит довольно удивительно: христианство должно было прийти в мир, чтобы найти объяснение, ах, словно само оно было в замешательстве насчет самого себя и поэтому пришло в мир, чтобы обратиться к толковому человеку, спекулянту, который может помочь с объяснением. То, что субъективность — это истина, нельзя высказать с большим акцентом на внутренности, чем сказав, что субъективность — это сперва неистина, и все-таки субъективность — это истина.

Положим, христианство было и хочет быть тайной, глубочайшей тайной, а не той театральной тайной, которая открывается в пятом акте, тогда как смышленый зритель разгадывает ее