Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

само христианство заявляет себя как парадокс, объяснение[252] спекуляции является не объяснением, а исправлением, вежливым и непрямым исправлением, как это и приличествует превосходящему духу в отношении более ограниченного.

Объяснить парадокс — значит ли это превратить его в риторическое выражение, в нечто, что, по словам благородного спекулянта, пожалуй, имеет свою силу, — но потом, снова-таки, никакой силы? Но тогда ведь summa summarum получается, что нет никакого парадокса. Честь и хвала г-ну профессору! Я говорю это не для того, чтобы лишить его этой чести — как будто я тоже мог бы снять парадокс, — никоим образом. Но если профессор снял его, тогда он, конечно, снят, и тогда я могу, конечно, сказать, что он снят, — если только это снятие не затрагивает профессора в большей степени, чем парадокс, так что он, вместо того чтобы снимать парадокс, сам становится подозрительным фантастическим вздутием. [253] В другом случае считается, что объяснить нечто — значит прояснить его значение, что это именно оно, а не что-то другое. Объяснять парадокс означало бы тогда все глубже и глубже постигать, что такое парадокс и что парадокс — это парадокс. Так, Бог является наивысшим представлением, которое невозможно объяснить посредством чего-то другого, но можно объяснить только благодаря углублению в само это представление; наивысшие принципы мышления могут быть доказаны исключительно непрямым образом (негативно): положим, парадокс был бы границей отношения экзистирующего к вечной сущностной истине, тогда парадокс нельзя было бы объяснить посредством чего-то другого — если объяснение предназначено для экзистирующего. Однако при спекулятивном понимании даже абсолютный парадокс (ибо спекуляция не опасается употреблять решительные выражения; единственное, чего она опасается, — так это мыслить при этом нечто решающее) выражает лишь относительное различие между более одаренным и обученным человеком и менее одаренным и обученным. Таким образом, облик мира будет постепенно изменяться. Когда христианство пришло в мир, не было вовсе никаких профессоров и приват-доцентов, тогда это был парадокс для всех; что же касается нынешнего поколения, то здесь, можно полагать, каждый десятый является приват-доцентом, следовательно, христианство является парадоксом только для девяти из десяти. И когда, наконец, наступит полнота времени[254], то неслыханное будущее, когда на земле будет жить одно только поколение приват-доцентов и доцентш, тогда христианство перестанет быть парадоксом. — Тот же, кто возьмется объяснять парадокс, будет тогда — при условии, что он знает, чего он хочет, — напротив, сосредоточен именно на показе того, что это должен быть парадокс. Объяснить несказанную радость — что хотят этим сказать? Хотят ли этим сказать: объяснить, что она есть то-то и то-то? В таком случае предикат «несказанная» становится лишь риторическим предикатом, сильным выражением и тому подобным. У мастера давать объяснения все наготове для начала представления — и вот оно начинается. Он удивляет слушателей, он называет радость несказанной, а после этого новая неожиданность, воистину поразительная неожиданность: он высказывает ее. Предположим, несказанная радость коренится в том противоречии, что экзистирующий человек образуется из бесконечности и конечности и помещен во времени, так что радость вечного в нем становится несказанной, потому что он экзистирующий, от нее захватывает дух, но она все же не может оформиться, потому что экзистирующий — это экзистирующий, — в таком случае объяснение было бы одно: что она несказанная и она не может быть другой — никакой болтовни. Если же некий глубокомысленный человек сначала осуждает всех тех, кто отрицает, что несказанная радость существует, а после этого говорит: нет, я считаю, что несказанная радость существует, но я иду дальше и высказываю ее, — то он лишь делает из себя дурака и лишь тем отличается от того, кого он осуждает, что тот более честен и прямо говорит то, что говорит и этот глубокомысленный, так как оба они говорят по сути одно и то же. — Объяснять решающее — значит превращать это выражение в риторический оборот, так что человек, не будучи легкомысленным, не отрицает решения, а принимает его, но принимает до известной степени. Что это значит — высказываться о решении в том плане, что оно существует до известной степени? Это означает отрицать решение. Решение рассчитано именно на то, чтобы положить конец этой вечной болтовне «до известной степени»; таким образом, решение допускают, но, как видите, его допускают до известной степени. Спекуляция не опасается употреблять выражение «решение», единственное, чего она опасается, — так это мыслить при этом нечто решающее. И если тогда христианство хочет быть для экзистирующего субъекта вечным решением, а спекуляция объясняет, что решение относительно, тогда она не объясняет христианство, а исправляет его. Права ли спекуляция — это совершенно другой вопрос; здесь лишь поднимается вопрос о том, как ее объяснение христианства относится к христианству, которое она объясняет.

Объяснить нечто — значит ли это снять его? Я хорошо знаю, что слово aufheben имеет в немецком языке различные, да-да, даже противоположные значения; достаточно часто напоминают о том, что оно может означать и tollere и conservare. Мне неизвестно, чтобы датское слово ophaeve допускало некую двусмысленность, однако мне известно, что наши немецко-датские философы используют его как немецкое. Является ли это хорошим свойством слова, что оно может означать противоположные вещи, я не знаю, однако тот, кто хочет выразиться точно, будет скорее избегать употребления такого слова в решающих местах. Есть простое народное выражение, которое юмористически обозначает невозможное: наполнив рот себе мукой, начать при этом дуть [255]; примерно такой же фокус проделывает спекуляция, употребляя слово, которое обозначает прямо противоположные вещи. Для того чтобы ясно обозначить, что спекуляция не знает ни о каком решении, она сама использует такое двусмысленное слово, чтобы обозначить такого рода понимание, как спекулятивное понимание. И если посмотреть поближе, то путаница становится еще яснее. Aufheben в значении tollere — уничтожать, в значении conservare — сохранять в совершенно неизменном состоянии, совершенно ничего не делать с сохраняемым. Если правительство упраздняет политическое общество, то оно его аннулирует; если какой-то человек сохраняет для меня нечто, то для меня как раз очень важно, чтобы он не производил с этой вещью никаких изменений. Ни то, ни другое не является философским aufheben. Спекуляция упраздняет все трудности, оставляя в итоге лишь одну: что я должен, собственно, понимать под тем, что она делает благодаря этому Aufheben. Но пускай теперь это Aufheben будет означать «сводить нечто к относительному моменту» — ведь именно так и говорится, когда решающее, парадокс низводятся до относительного момента, так что это означает, что нет никакого парадокса, никакого решения, ибо парадокс и решающее являются тем, что они есть, именно благодаря своей неуступчивости. Права ли спекуляция — это другой вопрос, здесь лишь спрашивается, как ее объяснение христианства