Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

не дал бы распять Христа. Если бы он спросил субъективно, тогда страсть внутренности, касающаяся того, что он, оказавшись перед лицом решения, воистину должен был сделать, помешала бы ему совершить несправедливость; тогда не только его жена была бы встревожена страшным сном, но и сам Пилат потерял бы сон. Но если у человека перед глазами стоит нечто столь бесконечно великое, как объективная истина, он, наверняка, может поставить крест на своей крошечной субъективности и на том, что он как субъект должен сделать, — тогда аппроксимирование объективной истины символически выражается в умывании рук, так как объективно здесь нет никакого решения, в то время как субъективное решение доказывает, что человек остался в неистине, поскольку он не постиг, что решение лежит именно в субъективности.

Если же субъективность — это истина и субъективность — это экзистирующая субъективность, тогда христианство, если я смею так выразиться, имело возможность «поживиться». [260] Субъективность кульминирует в страсти, христианство — это парадокс, парадокс и страсть вполне подходят друг другу, и парадокс вполне подходит тому, кто помещен в экстремум экзистенции. Да, во всем мире не найдется двух влюбленных, которые подходят друг другу так же, как парадокс и страсть, и спор между ними — это все равно что спор влюбленных, когда они спорят о том, кто чью страсть вызвал: он — ее или она — его, — так и здесь, экзистирующий самим парадоксом помещен в экстремум экзистенции. И что есть прекраснее для влюбленных, чем когда им позволено долгое время быть рядом друг с другом и когда в их взаимоотношении не происходит никаких других изменений, кроме того, что оно становится более внутренним? А это ведь и даровано в высшей мере неспекулятивному взаимопониманию между страстью и парадоксом, ибо им даровано все время, и только вечность является изменением. Однако спекулянт ведет себя иначе, он верит лишь до известной степени — он кладет руку на плуг [261] и озирается по сторонам, чтобы узнать нечто. По-христиански говоря, едва ли то, что он узнает, будет чем-то хорошим. Даже если бы это не было так — например, когда простой мудрый человек, пытающийся постичь парадокс, стремится узнать, что это не может быть иначе; даже если бы в парадоксе был маленький остаток божественного произвола, то Богу все-таки может быть позволено придавать вес своей персоне, так чтобы он не был вынужден по причине вялости религиозности (а это выражение подходит здесь намного лучше, чем когда говорят о вялости торговли зерном) снижать цену на богоотношение. А захоти Бог этого, страстный человек никогда бы этого не пожелал. Воистину, влюбленной девушке наверняка никогда не придет в голову, что она купила свое счастье слишком дорого, скорее, она будет думать, что купила его недостаточно дорого. И точно так же, как страсть бесконечности сама была истиной, то же имеет силу и относительно наивысшего: цена и есть приобретение и низкая цена означает как раз худую торговлю, тогда как наивысшая цена не становится заслугой в отношении к Богу, потому что наивысшей ценой является как раз желание сделать все и, однако же, знать, что это — ничто (ибо если это нечто, то цена ниже), и все-таки хотеть этого.

Поскольку я отчасти знаком с тем, что сказано и написано о христианстве, то я, пожалуй, мог бы сказать пару слов; однако здесь я не буду этого делать, но лишь повторю, что есть одна вещь, которую я должен остерегаться говорить о нем: что оно до известной степени истинно. Все-таки вполне возможно, что христианство было бы истиной, все-таки вполне возможно, что однажды настало бы время суда, где деление основывалось бы на отношении внутренности к христианству. Предположим, выступит тогда вперед человек, который скажет: пожалуй, я не верил, но я все же столь сильно почитал христианство, что использовал каждый час своей жизни на то, чтобы размышлять о нем; или же: выйдет вперед человек, о котором обвинитель должен будет сказать, что тот преследовал христиан, и обвиняемый скажет: да, я признаю это, христианство воспламенило мою душу, так что я не желал ничего другого, кроме как искоренить его из мира, именно потому, что я постиг его страшную силу; или, предположим, выйдет человек, о котором обвинитель скажет, что тот отрекся от христианства, и обвиняемый ответит: да, это истинно так, ибо я понял, что христианство было такой силой, что оно, если бы я дал ему один палец, взяло бы меня целиком, а целиком я не смог бы ему принадлежать; но предположим, что затем стремительным и деловым шагом выйдет, наконец, проворный приват-доцент и скажет так: я не как эти трое, я не только верил, но даже объяснил христианство, я показал, что то, что было истолковано апостолами и усвоено в первые века, является истинным только до известной степени, и каким образом благодаря спекулятивному пониманию оно, напротив, является истинной истиной, вследствие чего я должен испрашивать себе подобающее вознаграждение за мои заслуги перед христианством, — какая из этих четырех позиций будет тогда самой ужасающей? Все-таки вполне возможно, что христианство было бы истиной; предположим теперь, что оно, когда его неблагодарные дети хотят, чтобы оно неправомочным образом нашло объяснение под опекой спекуляции, предположим теперь, что оно, как и тот греческий поэт[262], который, когда его дети тоже потребовали, чтобы их пожилому отцу объяснили его неправомочность, поразил судий и народ, сочинив одну из своих прекраснейших трагедий в знак того, что он еще правомочен, предположим, что оно точно так же поднялось бы помолодевшим, — не было бы тогда никого, кто оказался бы в более неловком положении, чем приват-доцент. Я не отрицаю, что это высокородно — стоять так высоко над христианством; я не отрицаю, что это удобно — быть христианином и все же быть избавленным от мученичества, которое всегда остается, даже если не настигает никакое внешнее преследование, даже если христианин остается незамеченным, как если бы он и не жил вовсе, остается мученичество верить вопреки разуму, смертельная опасность — опуститься на глубину 70 000 сажень и только там найти Бога. Смотрите, идущий вброд нащупывает почву ногами, чтобы не зайти туда, где он не сможет достать до дна, и точно так же разумный нащупывает почву разумом, следуя вероятности, и находит Бога там, где проступает вероятность, и благодарит его по большим праздникам вероятности, если он в самом деле получил хороший кусок хлеба на жизнь, и вероятность будет быстро повышаться, если он вдобавок получит себе в жены красивую и приятную девушку; и даже военный советник Маркузен говорит, что это будет