Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

ты все же научился призывать, перед именем Иисуса Христа, в котором только и есть спасение, обещаешь ли ты мне, что будешь крепко держаться этой веры в жизни и смерти, что не дашь обмануть себя никакой иллюзией, как бы ни изменился образ мира, обещаешь ли ты мне это?». Впечатленный этими словами малыш бросился на колени, но старик поднял его и прижал к своей груди.

Истины ради я должен признать, что это была самая волнующая сцена, свидетелем которой я когда-либо был. Больше всего меня взволновало именно то, что кого-то другого, возможно, заставит считать все это скорее фикцией, а именно то, что старик разговаривает таким образом с ребенком: несчастный старик, который остался один в мире с ребенком и не имел никого, с кем можно было бы поговорить о своей заботе, кроме ребенка, и имел лишь одного, кого он мог бы спасти, ребенка, однако не мог предполагать в нем зрелости, необходимой для понимания, и все-таки не осмелился ждать прихода зрелости, поскольку он сам — старик. Это прекрасно — быть стариком, приятно старому человеку смотреть, как вокруг него подрастает новое поколение, радостная арифметическая задача — прибавлять в счете, ибо каждый раз число повышается; но если его участью становится пересчитывать заново, если арифметической задачей становится вычитание, ибо каждый раз смерть берет и берет — вплоть до того, что называется «квиты», и старик остается, чтобы расписаться в квитанции, — есть ли тогда что-либо столь же прискорбное, как быть стариком! Подобно тому как нужда может довести человека до крайности, так и страдание старика, мне кажется, нашло свое сильнейшее выражение в том, что на поэтическом языке должно бы называться невероятностью: что единственным доверенным лицом старика является ребенок и что священное обещание, клятва, требуется от ребенка.

Будучи лишь зрителем и свидетелем, я был все-таки глубоко захвачен; одно мгновение мне казалось, что я и был этим молодым мужчиной, которого отец с ужасом похоронил, в другое мгновение я казался себе ребенком, который связан священным обещанием. Между тем во мне не было порыва броситься вперед, чтобы растроганно засвидетельствовать старому человеку свое участие, со слезами и дрожащим голосом уверяя его, что я никогда не забуду эту сцену, или, пожалуй, даже требуя от него, чтобы он и у меня тоже взял клятву, ибо только опрометчивые люди, неплодотворные облака и порывы ветра ни в чем не бывают более стремительны, чем в давании клятвы: они потому и должны постоянно давать ее, что не в состоянии ее держать. Я так думаю, что «намерение никогда не забывать это впечатление», — это нечто иное, нежели однажды в торжественное мгновение сказать: «я никогда не забуду этого». — Первое — это внутренность, второе — видимо, только мгновенная внутренность. И если человек никогда нс забывает этого, то торжественность, с которой он сказал эти слова, не кажется тогда столь уж важной, ибо непрерывная торжественность, с которой человек ежедневно мешает себе забыть это, является более истинной торжественностью. Бабская манера выражения всегда опасна. Нежное рукопожатие, страстные объятия, слезы на глазах — это все-таки совсем не то же самое, что тихое посвящение решения; внутренность духа всегда как чужак и иноземец в теле, к чему тогда жестикуляции? Брут у Шекспира говорит столь истинно, когда заговорщики клятвой хотят связать себя, чтобы свершить задуманное: «Нет, никаких клятв... Пускай клянутся пасторы, мошенники и плуты, бессильные старцы и раздавленные души... но не ослабляйте тихую силу нашего намерения, наш внутренний непобедимый огонь, полагая, что наше дело, наша работа нуждаются в какой-то клятве». Мгновенное исчерпание внутренности чаще всего оставляет после себя упадок сил, что опасно. К тому же простое наблюдение другого рода также научило меня быть осмотрительным с даванием клятв и обещаний, так что я пришел к пониманию того, что истинная внутренность даже вынуждена выражать себя через противоположное. Поспешные и легко вспыхивающие люди ни к чему не склонны в большей степени, чем к требованию священных обещаний, потому что внутренняя слабость нуждается в сильной стимуляции мгновения. Давать священное обещание такому человеку — дело крайне щекотливое, поэтому будет лучше — воспрепятствовать этой торжественной сцене и в то же время связать себя маленьким reservatio mentalis, если требование обещания вообще более или менее оправданно. Тем самым препятствуют профанации священного и приносят пользу другому человеку, не давая ему оказаться связанным клятвой, что привело бы лишь к ее нарушению. Таким образом, если бы Брут, осознавая, что заговорщики, чуть ли не за одним-единственным исключением, и были, пожалуй, горячими головами, скорыми на давание клятв и священных обещаний, оттолкнул их от себя и помешал даванию обещания, в то время как сам он — ибо он считал это оправданным делом и считал также оправданным их обращение к нему — молчаливо освятил бы самого себя, тогда мне представляется, что его внутренность была бы даже еще более великой. Теперь же он несколько декламирует, и хотя за ним истина, которая обнаруживается в том, что он сказал, все же есть немного неистины в том, что он говорит это заговорщикам, не проясняя для себя, кому он говорит.

Потом я тоже пошел домой. В принципе, я сразу понял старика, так как мои собственные штудии многообразными способами привели меня к тому, чтобы заметить сомнительность связи между современной христианской спекуляцией и христианством, однако меня это не занимало сколь-либо решительным образом. Теперь же вопрос обрел свое значение. Почтенный старец со своей верой представал передо мной как абсолютно оправданная индивидуальность, которая пострадала оттого, что современная спекуляция, подобно денежной реформе, сделала сомнительной безопасность такой собственности, как вера; боль почтенного старца из-за утраты своего сына, не только в силу смерти, но, что еще ужаснее, как он это понимал, в силу спекуляции, глубоко взволновала меня, тогда как содержащееся в его ситуации противоречие — то, что даже он не смог объяснить, как ведет себя вражеская сила, — обернулось для меня решительным требованием напасть на нужный след. Все оборачивалось для меня как запутанный криминальный случай, в котором множество перекрещивающихся отношений сделало выслеживание истины сложным делом. Это было нечто для меня. И я подумал тогда так: тебе ведь наскучили развлечения жизни, наскучили девушки, которых ты любишь лишь мимоходом, ты должен иметь нечто, что может всецело занять твое время, — вот оно: надо выяснить, в чем заключается недоразумение между спекуляцией и христианством. Таково было тогда мое решение. Я, право, никогда ни с одним человеком не говорил об этом, и я уверен, что моя хозяйка не заметила никакого изменения во мне — ни в этот вечер, ни на следующий день.